Чтение онлайн

Эти бездарные мучения продолжались до шестого дня, а затем – у нас попросту закончилась вода. Дождя не было давно, поэтому взять её оказалось негде. До сего момента я не представлял, что жажда может стать настолько жестокой, чтобы человек из человека превратился в уродливую тварь. Мне совершенно не было жаль отца – я думал лишь о себе, о том, как поскорее унять это безумное желание. А отец, как и всегда, переживал лишь за меня и пытался найти выход. С самого утра он бегал по лесу в поисках хотя бы капли воды, пока я сидел на месте, вообразив себя необычайно больным. За эту подлость мне хотелось покончить с собой, но собственное самотство постоянно шептало другое. Всего за день я из смелого мечтателя превратился в жалкого труса. Мне даже стало плевать, что бы обо мне мог подумать Алексей, каким бы я предстал перед ним, перед гвардии полковником Рябовым и перед всеми своими родными и близкими. Я только лежал и ждал, пока отец принесёт хотя бы глоток воды.

Время же шло. Оно неумолимо тянулось и, как мучительная хворь, терзала меня и мою душу изнутри. К полудню, когда от собственных раздумий я погрузился в лёгкий сон, отец, сильно запыхавшись, прибежал к моему почти зачахшему телу и сказал, что неподалёку нашёл одну небольшую деревню и что в ней, как раз возле леса, стоит домик с колодцем и с кое-каким хозяйством. Не став раздумывать и окончательно утратив страх, мы немедленно отправились туда.

Домик действительно находился неподалёку от леса и с противоположной стороны был хорошо спрятан сараями и забором. Поэтому заметить нас вряд ли кто-то мог, разве что кроме хозяев. Однако, подождав за одним из деревьев около десяти минут, нам стало понятно, что и само жильё в тот момент пустовало. Оставив наши вещи у одного из пней и пробравшись на корточках к забору, мы с отцом ещё раз хорошенько осмотрелись и, уже окончательно убедившись, что рядом никого нет, быстренько направились к колодцу. Дальше же, лишь почуяв воду, я тут же погрузил ведро в колодец и, поспешно его вытащив, начал безудержно пить. И даже если бы меня в этот момент поймали, мне было бы всё равно. Моё тело одновременно наполнялось силой и свербело от боли, но я продолжал пить, поскольку боялся, что пью в последний раз.

Спустя немного мне стало легче. Жажда ушла, хотя оставалось чувство голода, которое медленно перетекало в очередное беспокойство. Отец вёл себя более сдержанно, однако из-за сегодняшней суеты выпил не меньше меня. Прежде чем уходить, мы задержались у колодца и ещё раз, более внимательно, осмотрели двор. Мы словно бы почувствовали волю, оттого что нас никто не поймал, и подумали ненадолго здесь задержаться. Дом с прилегающими к нему сараями смотрелся богаче нашего и явно имел неплохое хозяйство. Неподалёку, на лугу, паслись две коровы, что выглядело уж слишком жирно для пылающих от голода городов и деревень. Это разозлило меня, я почувствовал громадную несправедливость и хотел как следует проучить столь прижимистых хозяев. А поскольку мы уже третьи сутки не видели нормальной еды, я подумал заглянуть в курятник и прихватить оттуда дюжину яиц. Отец отговаривал, но к этому моменту моё сознание так обстоятельно всё продумало, что возвращаться в лес с пустыми руками и желудками казалось полной глупостью.

Курятник был открыт. Я проник внутрь и тут же угодил под тревожное кудахтанье кур, которые начали беспорядочно порхать и бегать, словно почуяв во мне хищника. Вдобавок и петух, готовый наброситься на меня, встал напротив и дико взъерошил свои перья. Отец зашёл следом и непонятно как быстро угомонил глупую птицу. Все обратно расселись по своим местам, и в курятнике образовалась тишина. Мы прошерстили все насесты, в результате чего нам удалось набрать лишь шесть яиц. Отец, чтобы зря с ними не таскаться, предложил выпить их на месте. Я, разумеется, кивнул головой и побежал во двор, дабы найти острую щепку. Мы разделили яйца поровну и аккуратно, чтобы было незаметно, прокололи их щепкой, затем выцедили и снова разложили по своим местам. Тем не менее, украв единожды, нам захотелось ещё.

Дом тоже оказался совсем беззащитным: на петлю был просто накинут замок, для вида перевёрнутый кверху телом. Внутри всё выглядело убранным и спокойным. В прихожей стояли начищенные юфтевые мужские сапоги и одна пара маленьких, вроде бы женских галош. Сапоги были явно не из наших мест, и это меня слегка напугало. На всякий случай я окликнул хозяев, но, слава богу, никто не отозвался. Пройдя на кухню, я заметил на столе блюдце с солью и букет свежих полевых цветов, поставленных в полуразбитый графин с водой. В доме было тепло и уютно, а с плиты, из чугунка, доносился запах сваренной похлёбки. Я взял чугунок с ложками, поставил его на лавку, и мы с отцом, рассевшись друг напротив друга, с превеликим удовольствием принялись обедать за накрытым столом. Я никогда не думал, что такое незамысловатое, постное варево, как деревенский суп, может быть столь живительным и вкусным. Мы ели, словно из царского стола, и толком не поняли, как опустошили весь чугунок, а когда опустошили, то решили поскорее убираться из чужого дома.

За эту неделю, после смерти матери и Алексея, мне пришлось дважды стать вором. Я полностью осознавал это и, честно говоря, сильно переживал за себя и за свою совесть. И если кражу ружья у деда Артемия ещё можно было списать на юношескую глупость и чрезмерную необходимость, то сегодняшняя выходка выглядела уж чересчур подлой. Ведь мы с такой же лёгкостью могли просто дождаться хозяев, объяснить им ситуацию и попросить немного еды. Однако мы этого не сделали, и вся вина в этом лежала только на мне: отец никогда бы не позволил себе подобного, даже если бы находился на последнем дыхании. «Разве может солдат обирать мирных людей», – всё крутилось у меня в голове, пока мы бессильно пытались скрыть следы преступления.

Отец мыл ложки. Я же, чтобы хоть как-то оправдать себя, решил вымыть чугунок, не забывая вместе с тем на всякий случай посматривать в окно, из которого отлично вырисовывалась вся округа. Хозяев, к нашему счастью, не было, и, по всей видимости, приходили они только вечером. Оттого весь страх куда-то улетучился. Мы уже не чувствовали никакой опасности, а потому отец заново принялся рассказывать мне свои истории, притом так неторопливо, как будто это был вовсе не чужой, а наш родной дом. В моих мыслях даже промелькнула идея ненадолго вздремнуть здесь, так как от еловых веток уже порядком болели спина и голова. К тому же в лесу крайне тяжело выспаться, оставаясь при этом невредимым и живым. И чем больше я думал об этом, тем твёрже становилось моё намерение задержаться здесь ещё.

Посуда была вымыта и аккуратно разложена на столе. Там же по-прежнему стояли блюдце с солью и букет свежих полевых цветов. Мы на всякий случай в очередной раз посмотрели в окно, и, убедившись, что хозяева вернуться нескоро, я пошёл спать. Отец остался на кухне, дабы разбудить меня на случай опасности, хотя я как мог уговаривал его всё же отдохнуть. В зале были наглухо завешаны шторы и стоял полумрак, поэтому я не с первого раза разглядел, где находится спальня, а когда вошёл туда, то очутился в кромешной темноте: здесь будто бы вовсе не было окон и дверей. Минуты две я простоял, ожидая, когда мои глаза привыкнут к подобному обстоятельству. И как только силуэт кровати стал вырисовываться, я начал потихоньку, чтобы ничего не задеть, продвигаться к ней ближе. Когда же наконец моё уставшее тело мирно лежало с краю, я глубоко вдохнул, протяжно выдохнул и закрыл глаза.

Сон почти сразу обуял меня. Впрочем, спустя немного, сквозь сильную дремоту, мне стал доноситься чей-то голос. Сначала я подумал, что это мой отец, завидев кого-то в окно, пытается докричаться до меня, но голос был таким тихим и слышался так близко, что он определённо витал где-то здесь, в спальне. Я огляделся вокруг. Мои глаза уже достаточно привыкли к жуткому мраку и могли запросто завидеть всякую живую душу, однако по-прежнему комната казалась пустой. Тогда я встал и осмотрелся ещё внимательней. Голос явно был женским и старческим, он всё повторял чьё-то имя, то ли прося о помощи, то ли желая остаться в покое. Только в этот момент я понял, что всё это время со мной на кровати лежал человек. Пожилая женщина, чуть приподняв голову, смотрела на меня, как на тень, и, вероятно, пыталась разглядеть во мне родного человека. «Ваня, ты здесь?» – повторяла она, пока я притаившись стоял и чего-то ждал. Затем, сильно рассердившись и даже ругнувшись бранным словцом, она тяжело приподнялась с постели и начала нащупывать свою деревянную трость. Трость стояла прямо за тумбой. Я тут же выбежал из спальни и со страхом в сердце бросился к отцу, которого меж тем тоже сморило сном. Отец не сразу сообразил, в чём суть, а когда сообразил, то увидел за моей спиной полноватую старушку, которая стояла в дверном проёме и сильно в нас всматривалась.

Старуха была похожа на ведьму. Её трость истерично подрагивала в руке, и мы с отцом тут же притаились, – словно мыши, не зная, что сказать и как быть. Вдобавок сама хозяйка только и делала что молчала, истязая нас своим безумным взглядом. Старуха смотрела то на нас, то на вымытую посуду и с каждой секундой наполнялась яростью. «Ваня, не пойму, чего ты не откликаешься?» – злобно спросила она то ли отца, то ли меня. Я тут же смекнул, что со зрением у старухи было совсем плохо, и дал отцу сигнал бежать. Тем не менее, невзирая на её преклонный возраст и старческую слепоту, хозяйка успела схватить меня за руку и остановить. Я со всей силы попытался вырваться, но не смог. Началась суматоха.

Испугались мы не на шутку. Её рука зажала мою так сильно, что мне сделалось не по себе. Она как будто насмерть вцепилась в меня и снова принялась разглядывать, но уже лицом к лицу. Взгляд её был настолько пронзительным, что мне показалось, точно она медленно выкорчёвывает из меня все секреты, точно я был не напротив старухи, а напротив врага, под настоящими пытками. «Не наши вы», – через некоторое время проговорила она и со злости раза три стукнула своей тростью по полу. Отец в ответ начал оправдываться, бледнее с каждой секундой и умоляя меня отпустить. Он говорил, что мы из деревенских и всего лишь заблудились в лесу, но старуха стояла на своём и не двигалась ни с места. «Ваня придёт – он вас сдаст куда надо, ворьё бесстыдное», – лишь говорила она, не обращая внимания на слова отца. В её голосе в полной мере ощущалась невиданная злоба, которую прежде я никогда не встречал. От этого мне хотелось просто толкнуть её и устремиться отсюда как можно дальше. Я напрочь позабыл о своём стыде, и дело здесь было не в том, что мы действительно украли чужое, а в том, с какой свирепостью старуха смотрела на нас и как жутко кричала.