Чтение онлайн

– Кто есть там?
– наконец, унимая дрожь в голосе, спросила Элис.

– Там есть бандиты, - спокойно отвечал он, сбрасывая в помойное ведро окурки из пепельницы.
– Здесь у них "малина". Не сегодня - завтра мы их прихлопнем.

С этими словами он хлопнул газетой по столу и смахнул несколько расплющенных тараканов.

– Как вот этих пруссаков.

– Малина?
– удивилась она.
– Raspberry? Не понимай.

– "Малина" на воровском жаргоне - место сходки, тайный притон.

– А, теперь понимай. Но опасно, бандит много!

– Воюют не числом, а уменьем, - улыбнулся Сергей.
– Кроме того, - он подошел к дивану, вынул из-под него маузер в деревянной кобуре, - есть вот это. Не пистолет, пулемет. Награда за гражданскую войну.

Они выпили по три рюмки душистой, тягучей вишневой наливки и заели их малесенькими шматочками розового сала годовалого кабанчика ("Мамо прислали из дома, с под Винницы"), когда в дверь раздался трижды весьма деликатный стук - тук, тук, тук. Не говоря ни слова, Элис взмолилась взглядом - "Don't open, please, don't open the door, darling!" Сергей поднес палец к губам тссс. Вынул маузер из кобуры, неслышно подошел к двери, ударом ноги распахнул ее. За ней стоял мужчина лет сорока пяти, в модной, кирпичного цвета тройке, галстуке-бабочке, оранжевых замшевых штиблетах. За его спиной понуро переминались с ноги на ногу Рашпиль и его приятель. Через пять минут Сергей вернулся.

– Приходил пахан, - сказал он.
– Ну, пахан - это главный бандит. Извинялся. И эти двое прощения просили.

– Сила есть хорошо, гангстер очен понимайт, - улыбнулась Элис, хотя в глазах ее еще оставалась тревога. Родившись и прожив все свои двадцать три года в Чикаго, она слишком хорошо знала повадки и нравы преступного мира. Чикаго есть столиц гангстер.

– Ага, Аль-Капоне, читали. Только таких смелых, как он, единицы. Бандит по натуре трус, - убежденно проговорил Сергей.
– Скоро мы их всех изведем под корень. И они это чувствуют.

– А это моя чувствуй!
– лукаво улыбнулась Элис. И вдруг выкрутила фитиль лампы и комнату окутал мрак. Через несколько секунд она обняла Сергея за шею, и он вздрогнул от неожиданности, ощутив ее обнаженное тело.

"Почему меня так будоражит, так волнует женская грудь?
– думал он, лаская ее маленькие твердые соски, весь переполняясь поющей нежностью к этой едва знакомой американке.
– Грудью меня кормила мать, каждый детеныш вскормлен грудью. Начало жизни. Исток жизни..."

Утро было веселое, солнечное, снежное. Была еще только половина девятого и Иван сошел с "аннушки" у Покровских ворот, решив пройтись до Наркомпроса пешком. Деревья на бульваре стояли по пояс в снегу. Он слепил, искрился мириадами разноцветных крупинок. Мальчишки и девчонки бежали в школу, взрослые торопились на работу. На очищенном от снега Чистопрудном льду юноши и девушки сдавали нормы ГТО по конькам. "Как и мы с Сергеем, когда учились на рабфаке, - вспомнил Иван. Улыбнулся.
– Счастливые денечки!" Правда, их любимым видом было плаванье. Однажды летний отпуск проводили вместе. Получили бесплатные профсоюзные путевки в лучший ялтинский санаторий и три недели блаженствовали в бывшем царском дворце и окрестностях. В длинных - по колено - черных сатиновых трусах, голубых с белыми воротничками футболках, легких желтых тапочках друзья "рассекали" по аллейкам божественного парка в поисках подходящих объектов страсти нежной. Заводили знакомства на пляже, на танцплощадках, в многочисленных кафе и духанчиках. Трижды сдали нормы ГТО по плаванью с тем, чтобы их засчитали за коньки и лыжи. Однажды заплыли в море километров на пять и попали во внезапно разыгравшийся шторм. Девушки, отправившиеся вместе с ними, были опытными спортсменками. Обе волжанки, Маша из Самары, Клава из Саратова, они переплывали широченную матушку-реку туда и назад и не раз, и не два. Однако, одно дело - река, даже такая могучая, как Волга, и совсем другое море, когда оно ненароком взбунтуется. Последние триста метров Сергей и Иван, напрягая все оставшиеся силы, тащили девушек на себе. На берегу собралась толпа и люди, затаив дыхание, следили за отчаянной борьбой смельчаков со стихией. Толстяк и балагур шашлычник Гурген из стоявшего на самом берегу ресторанчика "Гамбринус-II" то и дело приговаривал:

– Кто так далеко заплывает, а? Только сын ишака! И племянник таракана! Вах, они еще красивый девушка за собой таскает. Тьфу, совсем неприлично.
– И чесал потную плешь, и, неодобрительно покачивая крупной головой, отхлебывал из кружки красное вино.

К выбравшимся, наконец, на берег пловцам и пловчихам, обессиленным и измотанным острейшими переживаниями, подошел заместитель директора санатория по политической части "вычекист" (так его звали за глаза и сотрудники и отдыхающие) Ковтун.

– Так, - заложив руки в карманы галифе и покачиваясь с носков на пятки и вновь на носки своих тяжелых кованых сапог, начал он.
– Нарушаете все порядки. Так? Так. Пример разлагающий подаете. Так? Так. Теперь, допустим, вы тонете. Так? Так. Что получается?

Наступает пауза, которую прерывает шашлычник: "Получается, панимаешь, минус четыре отдыхающих".

– Получается, - игнорируя реплику Гургена, продолжает Ковтун, карачун и сплошная печаль и вам и мне. Так что еще раз попробуете тонуть сниму с довольствия и отчислю...

Маша была пышноволосой брюнеткой с озорными зелеными глазами. Она обладала отнюдь не хрупкой, но на редкость ладной фигурой. "Губы словно кто спелой вишней помазал, - разглядывал ее исподтишка Иван.
– И эти ямочки на щеках, когда она улыбается - как будто она их нарочно делает. И ресницами хлопает, словно мотылек крылышками. И брови... И кожа...загар не темный, как у ее подруги, а золотистый-золотистый".

В тот же вечер они устроили пирушку - в честь счастливого спасения от грозного плена Нептуна. Его, древнего бога моря, изображал Сергей. В бумажной, раскрашенной акварельными красками короне, с длинной бородой-мочалкой, с трезубцем-метлой он был великолепен. Иван лихо барабанил в дно банного тазика, Нептун скакал, кружился, выкрикивал загадочные фразы на языках всех диких племен экваториальной Африки. Маша и Клава изображали его любимых дочерей, жаждущих принять гостей из другого мира и стать их женами или наложницами. Станы их изгибались, руки рисовали в воздухе ажурные, фантастические контуры, ноги выстукивали частый ритм. В паузах все пили вино, которое Гурген щедро вручил им, отказавшись от оплаты: "Это вам маленкий награда за геройский спасение, хвала Богу!"

Сергей голосом "вычекиста" Ковтуна произносил тост:

– Мы живы. Так? Так. Мы здоровы. Так? Так. Так выпьем за то, чтобы всегда было так и только так!...

Войдя в здание Наркомпроса, Иван спустился в раздевалку, потом по широкой, парадной лестнице взошел на второй этаж. В отличие от первого этажа, где шум, гомон, суета - там оперативные управления, связанные со всеми сторонами текущей жизни русской и национальной школы, методикой, кадрами, иерархией отделов наробраза, на втором - вальяжная тишина, степенность, таинственность. Тут вершатся судьбы, тут созидается стратегия, изучается прошлое (со времен Киевской Руси), анализируется настоящее, замышляется будущее отечественного просвещения.

В приемной Крупской жарко натоплено, чистота идеальная. Заведующая секретариатом Лариса Петровна - высокая, худая, с седыми буклями.

– Садитесь, приятно вас видеть, вы, как всегда, вовремя, - говорит она, мило грассируя. Поправляет пенсне, указывает на стул с резной спинкой и мягким сиденьем, обтянутым кожей.
– Сейчас Надежда Константиновна вас примет.

"Акцент, обретенный в эмиграции, не отпускает, - думает Иван. И тут же сам себя с укоризной поправляет: - Эмиграция здесь, брат, не при чем. Вокруг нее, дочери сенатора, с детства и французские, и немецкие, и английские бонны и гувернантки денно и нощно хлопотали". Взяв с журнального столика любезно предложенную ему "Правду", он едва начал читать отчет о "Шахтинском деле", как неслышно отворилась мощная кабинетная дверь и на пороге появилась Крупская.

– Надежда Константиновна, - мгновенно поднялась на ноги Лариса Петровна, - Иван...

– Вижу, Лара, - мягко прервала ее Крупская. И, отступив слегка в сторону, предложила Ивану: - Проходите.

В кабинете было прохладно, сумеречно (тяжелые портьеры были полуприкрыты), в самом воздухе словно висела строгая, напряженная торжественность. Сделав шагов тридцать вдоль стола для совещаний, она села в кресло, стоявшее впритык к ее небольшому рабочему столику, глазами указала на кресло напротив: