Чтение онлайн

– Будто ба! Гикнулся старик к дверям, да так тетехнулся лбом о притолку, что вспух на лбу небывалый синяк. Осветилось от него изба неземным утро-фиолетовым светом. Насквозь все видно стало - что было, что будет, что за чем прячется. Видит старик сундук в углу, да так ясно видит - каждую соскоблинку на дереве, каждую ржавчину на железе замечает. А сквозь сундук, сквозь стенки его, видит пустоту и пыль его нутра. А в пустоте и в пыли лежит мяч, который старик в детстве в воздух подбрасывал. Видит старик желтую фотографию на стене - народу много на фотографии, лица махонькие - а старик, будто телескопы на глаза надел, всех узнает, родинку знакомую возле ушка замечает. А сквозь фотографию видит: идут к нему, кто по траве, кто по снегу, папочка и мамочка, и жена его, и детки - знакомые, милые, и незнакомые, те, что родиться собирались, да не родились. На себя старик оборотился и разглядел душу свою - маленькую звездочку затухающую. Ежится. сама в себя прячется, последними лучиками посверкивает. А посреди избы - то ли стоит, то ли в воздухе плавает - ОНО - вроде плотное, а прозрачное, в пиджаке, с плечами и при галстуке, а на длинной голой шее птичья голова. Рукава на рубашке кружевные, из-под них перья. Порты в сапоги заправлены. Один сапог рваный, и из дыры коготь торчит. Когтем ОНО себя за щель в полу придерживает, чтоб к потолку не улететь - легкое! Покачивается. А голова птичья вся под абажур ушла, словно шапку надел. Глаз не видно, только клюв высовывается. Страх Старика силит, а любопытство сильнее.

– Кто ты?
– спросил старик стариковским голосом.

– То-то?
– эхом ответило ОНО и клювом щелкнуло.

– Не пугай меня!
– попросил старик.

– А чего еще с тобой делать?
– скрипит чудище.
– Я есть Птица-Джентльмен Феликс Мария Удаль-Ман. Материя первична, а сознание вторично.

– К чему ты это?
– тоскует старик без юмора.

– А к тому, - заверещала Птица Феликс, - что все кончается и только энергия вечна - один вид энергии в другой переходит. Вот тебе и весь сказ, старый козел. А куда, по-твоему, уходит энергия, которая впустую тратится? Думаешь, идеалист недорезанный, исчезла она? Не-е-е-е-т! Она вся в меня ушла! Я весь из нее состою, из бестолковой энергии. И потому с каждой минутой моей жизни сил во мне все прибывает и прибывает, ибо я весь с головы до ног научно обоснован. Я есть центральный парадокс, и ко мне идут линии питания от трех главнейших сил. От Бога - сила Творения неизвестно зачем, от природы - сила Воспроизведения неизвестно зачем, от разума человеческого - сила Постижения неизвестно зачем. И ты, калоша старая, видишь перед собой сосуд, в котором клокочет силою непостижимая пустопорожность жизни. Челюсть-то подбери да, чем рот разевать, призадумайся!

– Лоб болит, - говорит Старик.
– Соображение угасает.

– Да, - подтвердила Птица-Джентльмен, -перпендикулярно ты в косяк втесался, долгая будет шишка. И пока она освещает мир утро-фиолетовым светом, успей понять, как ты в меня переливаешься, как всякое твое движение бестолково и как бестолкова неподвижность твоя. И воспоминания, и слезы твои гроша ломаного не стоят. А ко лбу, шляпа ты мятая, пятак приложи, легче будет тяготу чувствовать.

И исчезла Мария Удаль-Ман, будто ее и не было. Старик пошарил по карманам пятак, не нашел. Снял с гвоздика большой ключ от амбарного замка. Приложил ко лбу холодный ключ и... отключился. А когда очнулся, светало за окнами. Старик зажег огонь, поставил воду кипеть Постучал Почтальон, как сердце давеча тутктук-тук, туктук-тук!

– Пляши, радуйся!
– говорит Почтальон.
– Тридцать три письма я тебе принес!
– все, которые ты за три года отправил. Все назад вернулись, все адресаты выбыли. Теперь можешь их в книгу издать. Переписка, том первый, в один конец. И делать ничего не надо. Пей чай да кофеем запивай!

– А ты, я смотрю, с юмором, - говорит Старик.

– Оставить не на кого, - смеется Почтальон, - везде его с собой таскаю. Мамка-то наша сбежала. А Юмор кудрявый прыгает вокруг Почтальона, щекочет. И Старика в покое не оставляет - то травинку в нос засунет, то лепешку коровью за шиворот ему пустит.

– А твой где?
– спрашивает Почтальон.

– Потерял, - говорит Старик.
– Может, в сене, а может в прошлом году на ярмарке. По-твоему, небо на что похоже?

– На море, - сразу говорит Почтальон.

– А по моему, на трубу печную, если изнутри смотреть.

– Ну!
– засмеялся Почтальон с юмором.
– Это ж надо! Да ты больной, к врачу сходи. Вон у тебя и голова тряпкой обвязана. Болит, что ли?

– Птица приходила.
– говорит старик, - я испугался, что примета плохая, в дверь сунулся, да на косяк и попал. Почтальон с Юмором упали на землю со смеха и ну кататься. Снял Старик тряпицу с головы, открыл шишку. Осветился день утро-фиолетовым светом. И видно стало сквозь Почтальона и сквозь Юмор его, что вовсе они не смеются, а плачут и все думают о сбежавшей своей мамке. И по земле все катаются. Снова повязал голову Старик.

– Ладно!
– поднялись Почтальон с Юмором.
– Пойдем дальше. Вот тебе газеты свежие, пахучие, вот тебе заграничный журнал "Тамс", а вот тебе наш местный журнал "Тутс". И везде все новое-переновое. Читай да радуйся. То война, то авария, то разбойники свирепствуют, но все это где-то, не здесь, а словно в сказке. У нас солнце светит. Где-то, пишут, воздух совсем протух, жизнь вымерла. А у нас травой да грибами пахнет. Хорошо! Сегодня Петров день - стемнеет, соловьи запоют. В последний уж раз. Соловьи только до Петрова дня. Но день-то ведь впереди. А за ним длинный вечер. Эхма, не горюй! Пошел Почтальон с Юмором по тропинке и запел на два голоса: Без тебя мне не жить, Без тебя мне не жить, Я умел лишь однажды любить.

– Почтальон!
– далеко крикнул Старик.
– А Почтальон! Ты Феликса Удаль-Мана не знаешь?

– Зна-а-ю!
– донеслось из-за холмика.
– Он журнал "Вокруг круга" выписывает. Много ли, мало ли прошло времени, а только десять утра по радио пропикало. Сообщило радио, что урожай сгнил, и перешло к симфонической музыке. А Старик перешел дорогу и постучался к врачу. Из верхнего окошка высунулась жена врача и сказала добрым голосом:

– Толкайте дверь, она и откроется. Толкайте, толкайте! Там еще одна дверь будет, ее тоже толкайте. Все двери толкайте. Потом одна не поддастся, сколько не толкайте. А вы ее потяните. За ней будет темная комната. Там мой и сидит, опыты делает. Пошел Старик двери толкать. Шесть толкнул, а седьмая не поддается. Вспомнил Старик, что добрая жена врача ему говорила, и потянул осторожно.

– Ну чего ты тянешь!
– рыкнул доктор из-за двери.
– Входи скорей, темноту мне не рассеивай! Вошел Старик. Не зги не видно. Врач в темноте крякнул, плюнул, посуду какую-то разбил и рявкнул:

– Деньги вперед! Старик выхватил из кармана деньги и протянул вперед себя. Врач в темноте нащупал его руку, забрал деньги.

– Какие-то они у тебя, - говорит, - жухлые. Ну да ладно уж. Присаживайтесь!
– и толкнул Старика в грудь. Старик попятился и свалился к кому-то на колени. Тот, другой, охнул, а потом говорит:

– Доктор! На меня сели. Это так надо?

– Надо!
– крикнул доктор, как ножом отрезал. И стало темно и тихо. Сидит Старик на коленках у другого и думает: когда же лечение начнется? Пощупал рукой слева - еще чьи-то коленки, пощупал справа - опять коленки.

– Э-э, - смекнул Старик, - да мы тут не одни! Тут доктор опять посуду разбил и крикнул:

– Чтобы раскрепоститься, надо закрепоститься! Ешьте горох! Кто-то невидимый сунул Старику миску и ложку в руки. Понюхал Старик. и вправду горох. Стал жевать. И кругом, слышит, жуют, чавкают. А тот, другой, говорит тонким голосом:

– Доктор, мне гороху не досталось, а который на мне сидит, ест! Это так надо?

– Надо!
– отрезал доктор и опять крикнул:

– Чтобы объединиться, надо размежеваться! Ешьте горох! А которым не досталось, так сидите. Доел Старик горох, ложку облизал и думает: куда бы миску девать? Поставил тихонько на левые коленки. А в это время невидимая рука на его коленки другую грязную миску поставила. Пристроил ее Старик на правые коленки, невидимая рука новую опускает. Схватил Старик невидимую руку. Задергалась рука и говорит человечьим голосом:

– Отпусти меня, сестра милосердная, пожалей меня, хилого. Старик говорит:

– Не сестра я милосердная, а мешок с хворями. А у тебя, видать, совсем сознания нет, что ты пустоту гороха своего незнакомому человеку тычешь.

– Сознание вторично, - говорит рука.
– А первичен Дух. Он соединяет, он и разделяет. И уж не Старик руку держать стал, а рука в него впилась. Тут доктор новую посуду разбил и крикнул:

– Чтобы освободиться, надо подчиниться. Бейте друг друга, врага найдете! Загремели миски, посыпался горох, заиграла гармошка. И началось в темноте великое побоище. Только и слышно: "Эх, эх!" Левые коленки Старику в живот молотят. Правые коленки кулаком пудовым в ухо тычут. Другой, который под Стариком был, верещит металлическим голосом: