Чтение онлайн

Но эти грустные глаза...

Он был влюбчив и внушаем. Он влюблялся в нового автора, в артиста, в художницу, в критикессу, в режиссера. Еще чаще влюблялся в собственные идеи. Идея, овладевшая им, становилась в согласии с марксизмом материальной силой.

Пришли вдруг в театр показываться два молодых артиста. Близнецы. Ну действительно очень похожие. Райкин в них сейчас же влюбился, его ужасно радовало, что они так похожи. "Надо же!" - восхищался он. Видимо, в голове его возникли какие-нибудь "Два веронца" или "Принц и нищий". Немедленно близнецы были приняты в театр. Первые дни Райкин только о них и говорил. "Надо что-то такое с ними придумать, они же так похожи". Потом понемногу престал говорить. Вскоре он уже вообще не знал, что с ними делать. Их пытались вводить куда-то, это было нелепо и никому не нужно. И вот они его уже раздражали, безвинные близнецы. К счастью - для него, конечно, - их вскоре забрали в армию.

больше он о них не вспоминал.

У артистов его жизнь была непростая. С одной стороны, замечательно работать в театре. который обречен на успех. С другой - сознавать, что ты лампа, пусть даже и яркая, а рядом постоянно сияет этот прожектор. Впрочем, были и такие, которые умудрялись не сознавать. Но вообще слабые скисали, сильные - приспосабливались, самые сильные - уходили.

Поразительно, но он сам был ревнив к чужому успеху. Он ревновал, стоя за кулисами, когда артисты его собственного театра заставляли смеяться зрительный зал. Уникальный! Неповторимый! Он, Райкин!..

А вот ревновал - и все. Если бы мог, он бы всегда сам играл все за всех.

Даже к молодежному спектаклю "Лица" он ревновал. Конечно. ему хотелось, чтобы все было хорошо, в конце концов это все равно был его театр, это были его актеры и в главной роли его сын... Но примириться с тем, что будет спектакль без него? Надо бы придумать, говорил он мне, чтобы я где-то в середине вышел с монологом. Или, может быть, в конце.

Резко отвергать эту идею и я. и Фокин. который ставил "Лица", и Костя - мы боялись. Мы говорили: конечно, это было бы замечательно. Но ведь это будет несоразмерно, говорили мы. Ваш выход уничтожит ребят, льстиво говорили мы, это же совсем другой масштаб... "Масштаб" - это было нужное слово. Он нехотя соглашался. Через день его опять накручивал кто-нибудь из дежурных авторитетов - приятельница-театроведка, или старый друг, или новый знакомый... И опять начинались муки.

Потом-то он уже гордился. "Лица" - это уже было его детище, это уже он взрастил смену. Уже радовался.

И все же слегка ревновал.

Режиссеры в его театре не приживались. Начиналось с того, что он с гордостью объявлял фамилию приглашенного постановщика. "Я его уговорил... Гениально понимает именно специфику нашего театра!" Через месяц он уже слушал этого режиссера, поджав губы. Потом ронял в кругу артистов: "Совсем не понимает специфики нашего театра". Артисты с жаром подхватывали: "Не, не понимает!.." Режиссер бесследно исчезал. Иногда успевал появиться второй. "Чувствует наши специфику..." Все повторялось.

Кончалось тем, что начинал режиссировать сам.

С ним можно было не соглашаться. Но доказать ему что-либо было почти невозможно. Во-первых, он был упрям. А во-вторых, у него был козырной аргумент. Он не доказывал, а показывал. Как-то я был свидетелем, как на репетиции он стал показывать каждому из артистов, кто из них как играет и как надо играть. Я тогда понял буквальный смысл выражения "умереть со смеху". Я был близок. Ничего подобного я больше никогда не видел. И уже не увижу, конечно.

Авторов - как бы к кому не относился, а отношения бывали всякие считал людьми вспомогательными. Постоянно порывался сам менять текст вовсе не всегда к лучшему. Автор большей частью крепился, иногда не выдерживал. Я тоже как-то пытался принципиальничать.

– Вы не так читаете. как написано, Аркадий Исаакович! Тут же мысль уходит...

– Куда же она уходит?
– ласково отвечал он.
– Она не может уйти без меня, а я же здесь...

Да, он был здесь. Открывался занавес, и на сцену, вздымая овации, победно входил, вплывал, врывался этот флагман, этот линкор, в кильватере которого барахтались шаланды авторов, до чьих суетливых страданий публике не было никакого дела. Иногда мне казалось, что ей, публике, вообще не важно, ч т о он говорит. Ей важно, что это говорит о н.

Возможно, это было справедливостью высшего порядка.

У меня есть уникальная афиша - предмет гордости, а больше стыда. Уникальная потому, что моя фамилия на ней красным, а его, Райкина, - синим. Это было давным-давно в Ленинграде, у меня чуть ли не первый авторский вечер. И я - молодой, тщеславный осел!
– попросил его принять участие, почитать что-нибудь из будущего спектакля. "Вечер Михаила Мишина с участием Аркадия Райкина" - так я себе это представлял. Ужасно радовался, что он согласился.

И вот вечер. Все катилось более или менее нормально, я что-то там читал, артисты выступали, зал посмеивался, пару раз похлопали. А потом на сцене появился он. "С участием!.."

Назавтра мне звонили: "Говорят, ты вчера выступал на вечере Райкина..."

"Райкин" - это открывало двери. Фамилия - пароль. Лицо - пропуск.

Куда только не ходили, о чем только не просили от его имени! "Билеты на Райкина" - это была твердая валюта, в течение полувека не знавшая девальвации. Ибо в течение полувека ни на одном спектакле с участием этого человека не было ни единого пустого стула.

Назовите второй такой театр!

Слава - до анекдотов.

Один ворвался перед спектаклем:

– Товарищ Райкин, умоляю! Я сам с Киева, а билетов нет, я тут уже двое суток сижу!

Райкин даже испугался:

– Да? Ну, ничего, сейчас я попрошу, вас посадят, может быть, в оркестровую яму...

Тот кричит:

– Да не, вы не поняли! Мне ж до Киева билет надо!..

Достали ему билет.

Переход от полной любви к полному ее отсутствию у него мог быть мгновенным и непредсказуемым.

День сдачи "Его величества" то ли главку, то ли министерству. Он сплошной нерв. Все плохо, вокруг все - бездельники. Тотальный заговор халтурщиков и тупиц. Спектакль провальный, жуткий, самый худший из всех его спектаклей. Это говорится так, что каждому ясно: именно из-за него спектакль такой вот жуткий и провальный.

За час до начала сижу у него в уборной, делаю последнюю попытку уговорить его выбросить первую сцену. Она мне никогда не нравилась, к тому же она очень длинная. а спектакль и так идет больше трех часов. Вроде убедил! Он как-то даже успокаивается, говорит, хорошо, что ты меня уговорил, я и сам так думал.

В эту минуту влетает к нему в уборную артистка - очень в жизни милая женщина!
– и закатывает истерику: как можно снимать единственную стоящую сцену (главное, что она там участвует), все без нее (сцены) рухнет и она (артистка) тогда не успеет (подумать только!) сменить зеленое платье на черное... Нормальный актерский бред.

Начинаю с ней спорить, чувствую, что Юпитер сейчас загрохочет громом и поразит несчастную молнией.

И молния вылетает... Юпитер бледнеет как мел и тихим страшным голосом объявляет, что сейчас же уезжает домой. Он и так давно на грани, но кое-кто хочет его совсем добить, и этот "кое-кто" именно я, ибо как я мог даже в мыслях покуситься на такую важную сцену, и вообще "вам наплевать на наш театр!"