Чтение онлайн

«На это вы мастера, — подумал Гордей. — Бить вот таких…»

У Страшных, при виде окровавленного Матвея, гневом загорелась душа.

— Бунтарь?! — пристав внимательно оглядел могучего дядьку.

— Рыбак, — сквозь зубы выдавил Гордей, глядя на уходящего Третьяка.

— Стекла на катере ты разбил?

— Нет. Нас людно было. Все знают, все видели. Я-то кулаком люблю, — Страшных выставил вперед квадратные громадные кулаки. — Зачем камнями баловать…

— Но-но! — отступил пристав. — Не отпирайся. Сердяга-то видел, как ты ломал.

— Врет он. Ни одной стеклины мной не сломано. Врет гад, — Гордей говорил уже спокойнее. Хотел скорее уйти вслед за Третьяком, хоть чем-нибудь помочь ему.

— Сердяга говорит, что драку затеял ты.

— Я-то его зашел постыдить за Матвея.

— Ну и врать! Ты верховодил всем бунтом.

Страшных снова взорвался.

— Это я? Врать? Ну-ка, вели свому подметале свести нас с Сердягой.

Пристав махнул рукой, чтоб Гордея увели.

— В Баргузине тебе покажут Сердягу. Обрадуешься!..

«Ку-ку» завернул за Нижнее Изголовье Святого Носа и оказался под ударами бокового ветра. Катер кидало как щепу. Сердяга опасался, что оторвет колеса и выкинет на берег.

Арестованных везли в трюме.

Веселый урядник принес своим арестантам чайник с густым горячим чаем. У Страшных продуктов целый куль — рыбаки насовали своему башлыку всякой всячины, а Туз Червонный даже ухитрился запрятать фляжку спирта.

Разливая по кружкам спирт, Гордей хмуро спросил:

— Ты парень такой бравый, а пошто не в солдатах?

Круглое лицо блюстителя порядка раскраснелось, две бирюзовые пуговки-глазки спрятались за жирными голыми веками.

— Плоскоступие у меня! Ха-ха-ха-ха!

— Значит, «ходули» худые.

После второй кружки подзахмелевший урядник хлопнул по могучему плечу Гордея, пообещал:

— Этот рябой-то так себе… помощничек. Приедем в Баргузин, и тебя отпустят.

— Не болтай, паря. Я ведь до этой драки им насолил круто, — отмахнулся Гордей. Он все время глядел на равнодушно лежащего на лавке Третьяка.

Урядник презрительно сплюнул.

— Э-эх ты, знал бы меня.

Гордей с недоверием взглянул на урядника.

— Рази кумом доводишься начальнику?.. Не то ближе?..

— Во, дядя, отгадал! Племяш я… главному-то. Понял, откуда у меня плоскоступие-то? Ха-ха-ха!

— Я и то вчерась посмотрел, как запрасто баишь со своим начальником.

— Этот рябой-то!.. Тоже мне начальник!

Гордей закрутил свои густые прокуренно-белесые усы и подлил еще в кружки.

— Тогда вот кому помоги, коль и в правду власть имеешь, — Гордей повернулся к Третьяку. — Хряпнул бы ты, дя Матвей.

…Выпив кружку горького, Матвей почувствовал облегчение. От еды отказался и лежал обуреваемый невеселыми думами. Он перебрал всю свою жизнь, начиная с самого раннего детства. Вспомнил деда Трофима, который часто рассказывал ему о далеком предке — донском казаке Никите Третьяке; тот удалой казак был бит и ломан на дыбе слугами царя Петра: пособлял атаману Булавину… За то и попал на Байкал.

Вспомнил Матвей и о том, как еще подростком он рыбачил по найму в Подлеморье. А потом, когда ему исполнилось восемнадцать, встретил он в Больших Черемшанах девушку Таню — рыбачила она с отцом в тех же местах. Вспомнил, как они полюбили друг друга… Оставались считанные дни до их свадьбы… А она утонула недалеко отсюда, в Боковых Разборах.

Из густого тумана, из самых заповедных воспоминаний всплыла перед Матвеем Таня. Легкая, радостная, с золотом волос…

Потерял Матвей свою светлую любовь, и жизнь потекла постылая, тяжелая, невезучая.

Уже за тридцать лет ему было, когда отец насильно заставил его идти под венец с некрасивой, тупой и неряшливой Устиньей. Рожала ему Устинья каждый год, да в живых только три девки… две старшие — копия матери, а младшенькая, Ленка, походила на Матвея… Нужда заставила продать ее…

Третьяк приподнялся:

— Гордюха, загляни-ка на берег. Где мы?

Страшных взглянул в иллюминатор:

— Шаман-могилу прошли.

— Ты, братуха, у Боковых Разборов толкни меня.

— Ладно.

Лежит Матвей, толмит одно и тоже: «Плеть обухом не перешибешь… Здоровье отняли, да вдобавок еще и в тюрьму упрячут, а там все один конец…»

— Дядя Матвей, Боковые Разборы показались…

Урядник после выпивки и сытного обеда спал непробудным сном.

Третьяк поднялся, осторожно перешагнул через полицейского и пошел наверх.

Уже выбравшись на палубу, он с опаской оглянулся назад, потом кивнул Гордею и скрылся.

Не замеченный никем, подошел к корме, перекрестился, долгим прощальным взглядом окинул свое любимое Подлеморье. Затем посмотрел на Боковые Разборы.

— Вот тут… утонула Таня… Она по несчастью, а я из-за «добрых» людей, — прошептал он морю.

Избитое, в синяках и кровоподтеках лицо Третьяка ничего не выражало.

Матвей еще раз перекрестился и нагнулся, как над черной пропастью, над водой: оттуда нет возврата! Отпрянул.

Оглянулся кругом.

Низкие черные тучи. Холодный дождь. Черная вода. Ни живой души. Пустая мокрая палуба. Уныло. Постыло все.

Третьяк решительно перегнулся через фальшборт и улетел…

А «Ку-ку» продолжал монотонно шлепать плицами тяжелых колес.

Август — один из самых прекрасных месяцев на Байкале. Солнце в иные дни припекает не хуже, чем в июле. Оно и сегодня с самого утра нежно гладит голубую ширь моря, дарит и дарит ему свое тепло.

На Лохматом Келтыгее отаборились бурятские лодки с острова Ольхона. Шесть огромных сетовок; в каждой шесть гребцов и на корме — башлык. Вон сколько привалило рыбаков! Темно-бронзовые лица задубели на ветру и солнце. Молчаливы, невозмутимы и суровы рыбаки. Их не задержат ни буйные ветры, ни расстояния в сотни верст — на долгие месяцы они покидают свой остров в поисках косяков рыбы.

Все шесть сетовок со снастями и прочим скарбом — собственность Алганая. Богач прихватил с собой и шамана Хонгора, который, по уверениям самого Алганая, видит дно моря и знает, где стоит рыба; шаман угадывает за три дня вперед, какая будет погода. Поэтому богачу и удается избегать всех бед на море.