Чтение онлайн

Сколько было заготовлено бочек, все запростали рыбой. В этом году небывалый привал омуля, и Тудыпка-приказчик с ног валится от усталости. Везут и везут рыбаки — завалили рыбодел.

В этот сезон и у Тудыпки ходит за омулем своя собственная сетевая лодка. Пять рыбаков трудятся на него с самого Николы-вешнего. Так, мало-помалу, мечтает Тудыпка к сорока годам сделаться самостоятельным рыбопромышленником.

— У Растудыпки башка варит! — говорят про него.

Он и в самом деле умеет вести коммерческие дела, умеет ладить с людьми.

А Ванфед называет его коротеньким словом — лис. Не согласен с ним Магдауль.

— Не-е, Ванфед, ты не ладно баишь. Лиса хороший зверь, а Тудыпка мастер обман делать, сколько рыбы себе тащит. Я все видела. Она, Растудыпка-то, вонький росомаха.

Клепку колоть — это не дрова рубить. Нужно выбирать высокое прямослойное дерево. Поэтому тут главенствует Магдауль — лесной человек. Уж в деревьях-то он разбирается.

Сначала облюбует сосну, обойдет вокруг нее. Покачает головой, вздохнет, прошепчет какое-то заклинание и прежде, чем начинает рубить, сделает зачес на дереве, потом острием носка топора отдерет щепу и только тогда вынесет свой приговор Волчонок.

— Эта пойдет!

Начинается рубка. А когда послышится едва уловимый треск и чуть покачнется дерево, Волчонок отсылает сына подальше от себя.

Ганька замирая ждет: вот сейчас с шумом и треском, ломая сучья соседних деревьев, полетит на землю исполин и грохнет о твердь земную.

И грозный гул, словно пушечный выстрел, разнесется по тайге!.. А многоголосое эхо подхватит… и долго и смачно повторяет его.

В обед на лесную делянку к лесорубам пришел Мельников.

— Ешь, Кешка, уху. Ганька варил, — угощает Магдауль гостя.

— Спасибо, Волчонок.

Ганьке нравится Кешка — могучий и добрый, никогда худого слова не скажет, не просмеет его, как иные русские.

Мельников весело подмигнул Ганьке.

— Тебя, братишка, в любую артель возьмут поваром. Смотри-ка, уха-то какая знатная!

После обеда Мельникова будто подменили. Он сердито нахмурился, изменившимся голосом заговорил с Лобановым:

— Дядя Ваня, рыбаки затевают плохое дело.

— Что такое?

— Грозятся спалить дом Лозовского и утопить «Куку».

Лобанов не удивился. Он молчал. Носком старенького сапога разминал золотые стружки. Потом, вздохнув, сказал:

— Завтра воскресенье… и, кажись, празднуют Кириллы и Улиты.

— О, какой знаток, дя Ваня! — улыбнулся Кешка.

— Зайдет «Ангара». Народ сам соберется в бухту Солененькую… И там надо поговорить. — Подумав, Лобанов добавил: — Это будет не собрание, не митинг тем более… а просто сошлись люди и поговорили…

Мельников кивнул.

— А как начать, дя Ваня?

Лобанов насупил густые бурые брови. Затянулся самосадом и выпустил дым, а потом, медленно подбирая слова, сказал:

— Надо, Кеша, просто подсесть к тем, кто больше озлоблен, да если среди них есть языкастые да горластые…

Мельников усмехнулся.

— Хионию затащить бы туда?.. Баба громкая, да и зла на господ. Она там поднимет такой грохот!

— Можно, — улыбнулся Лобанов.

— А ты, дя Ваня, выступишь?

Затряс лысиной Иван Федорович.

— Мне нельзя. Следят.

Магдауль молча слушал их разговор. Думал, пронесло уже беду-страданье. Радовался, что делом занялся — любо ему с деревьями бороться. А тут, поди ты, снова слова тяжелые голову задавили. Зашумело у Волчонка в голове. Плюнул он и ушел с полянки в чащу непробудную.

В Онгокон заглянула «Ангара». Как и всегда, ее облепили со всех сторон рыбацкие лодки.

Кто встречает, кто провожает, а большинство привезли на продажу рыбу и весело торгуются с покупателями.

Медный Туз Червонный приволок ящик свежих омулей и ревет, задрав огненную голову:

— Эй, Туз Трефный! Забирай ящик за бутылку!

Сверху на веревочке спустилась бутылка с водкой.

Рыбак трахнул ладонью о донышко — пробка шлепнулась в воду и, радостно подпрыгивая, поплыла прочь. Весело булькая, улилось горькое зелье в утробу рыбака. Утерев рваным рукавом губы, он подцепил на веревку свой ящик и весело рявкнул: «Вира!»

— А ты, тетка Хиония, чего глазеешь? Меняй на тряпки, а то и на деньги можно! — сквозь шум донеслось до рыбачки…

— Чего, Туз, баишь?

— Рыбку-то надо сплавить.

Хиония мотнула головой. Она быстро поняла, чего Туз хочет от нее, и зычно крикнула:

— Эй, там!.. Кому омулька на шмутье?

Опустил мужик через борт солдатскую шинель.

— Поди, вшей куча? — спросила Хиония.

— По дороге пропил! — хохочет мужик.

— Тогдысь, паря, бросай!

С парохода по веревочной лестнице спустился в лодку Кешка Мельников. Сегодня он будто во хмелю.

— Здравствуй, тетка Хиония!

— Здоров, молодец! — рыбачка хмуро оглядела Кешку. — Ульку встречаешь?

— Ее, — Кешка помрачнел. — Уехала в деревню и никак не вернется!

— Приедет… Ты-то дождешься… А вот мой Гордюша… не знаю, — последние слова Хиония договорила шепотом.

— Вернется дя Гордей… Я слышал, что его отпустить должны. — Мельников вдруг встрепенулся: — Тетка Хиония, в Солененькой наших землячек много. Поедем?

Рыбачка вздохнула и согласилась:

— И то верно, надо с бабами чайку попить.

В бухте Солененькой негде приткнуться даже малюсенькой лодке-хайрюзовке. Плотно, борт о борт, стоят громадины лодки-семерки, лодки-пятерки…

Шум, гомон. Большинство рыбаков пожилого и допризывного возраста, много солдат, списанных по ранению, густо и женских платков.

Одеты пестро и плохо. Длинные далембовые или сатиновые рубахи в заплатах, штаны и того хуже, на ногах ичиги или моршни из сырой бычьей шкуры, кверху шерстью.

Лица угрюмые, в глазах — строгость.

В самом центре огромного табора ярко горит костер Бириканских рыбаков. Сидят человек шесть баб, пьют чай, болтают о том, о сем; больше деревенские сплетни разбирают; кто из солдаток себя соблюдает, какая из них скрутилась и с кем живет.

С ними и Хиония восседает копна-копной, раскраснелась от выпитого чая, по большому продолговатому лицу ручейки пота текут.

Рядом мужики, — кто сидит, кто полулежа курит. В каждой кучке свой разговор заведен.

Приткнулся к берегу на легонькой лодочке и Алганай с дочкой. Он завернул навестить своего родича Бадму, который живет в далеком Курутмане, рыбачит у Ефрема Мельникова. Они тоже пьют чай и степенно разговаривают. Цицик сидит рядом с отцом на чурочке и улыбается людям. Вся она какая-то светлая, светлая! Среди загоревших и задубевших на солнце и ветру грязных и оборванных рыбаков она в своих ярких шелках резко выделяется и походит на расцветший поздней осенью цветок в окружении почерневших трав.