Чтение онлайн

А Воуль сидит лицом вперед, в сторону священного города Желтой веры — Урги [78] . Его морщинистые темнокоричневые губы беспрестанно шепчут слова молитвы, а из-под дряблых тяжелых век жадно оглядывают знакомую степь выцветшие, с темными жилками, как на старой потрескавшейся эмали, глаза. Нет-нет да по глубоким морщинам щек прокатятся слезы. Корявые, с огромными загнутыми ногтями пальцы медленно перебирают четки.

— Слышь, Волчонок, пятьдесят два раза зелень степи увядала и уходила под снег… Тогда я был молод и любопытен. Мне очень хотелось своими глазами увидеть живого бога Далай-ламу [79] . Вот по этой старой ургинской дороге я ехал вместе с бурятами-паломниками в божественную Лхасу [80] .

— Ой, как давно это было!.. И ты все помнишь, бабай? — ласково спросил Волчонок, разглядывая, как бы навсегда запоминая, изможденное лицо старика.

— Помню, сынок… Так же пустовала эта земля. Реденько живут монголы… Но я слыхал от ученого ламы: было время, когда степь стонала от воинов и их боевых коней, пестрела от юрт, там и сям возвышались каменные хурены — крепости. Гудели многолюдные города, а в главном городе, на золотом троне, сидел сам Потрясатель вселенной — Чингисхан, который посылал во все концы света свои свирепые тумены [81] . Он хотел покорить мир. Отсюда грозные воины дошли до Великого моря, где каждое утро из бездонного чрева воды родится солнце. А потом монголы домчались на своих неутомимых скакунах до Последнего моря, в котором к концу дня тонет наше светило. Сюда со всего света свозилось награбленное добро, в том числе и искрометные собольи шкурки, добытые руками наших эвенков. И эвенки стонали от гнета Владыки Мира.

Магдауль удивленно слушал Воуля. Теперь не просто степь — степь величественная и страшная, наполненная призраками Прошлого, лежала перед изумленным Магдаулем.

— А хамниганов они тоже нобили? — со страхом спросил он.

— Покорились силе и наши шуленги [82] : трусливо валялись в ногах грозного хана…

— Неужели?! — вскинулся Волчонок.

— В этих степях кипела жадность и жестокость. Ко дворцу Чингисхана съезжались те, кто покорился: они падали ниц, они подносили богатые дары, они желали умилостивить грозного владыку и спасти себе жизнь. День и ночь стоял гул от множества воинов, беспрерывно пылили караваны верблюдов и бычьих арб. Слышался тяжкий стон пленных кузнецов, которым было велено ковать оружие, ковать цепи для невольников. Степь стонала от веселья опьяневших от крови вояк.

Оторвал Магдауль взгляд от взволнованного лица Воуля — по-прежнему яркая, в тихой дреме лежит перед ним степь.

— А теперь, бабай, здесь пусто. От аила [83] до аила едешь целый день. Даже не верится.

Воуль в знак согласия качнул головой, высек из кремня огонь, запалил свою трубку и надолго смолк.

Багровое солнце опускалось за далекие увалы. Его лучи окрасили золотисто-розовым цветом макушки цветов и густую траву. Легкий ветерок ласкал лица путников.

Теперь Волчонка тревожила эта чуждая ему, голая, без деревьев степь. Тревожила поездка в неведомый город, где живут почти одни буддийские священники. Тревожила незнакомая религия, которой так верит Воуль.

Вдруг недалеко от дороги он заметил лежащего на земле человека.

— Бабай, кто-то лежит… Не заболел ли?

— Сходи, узнай.

Магдауль быстро подошел к человеку.

Молодая, лет шестнадцати, девчушка лежала с закрытыми глазами и тяжко стонала.

Волчонок наклонился, дотронулся до тощего плеча.

— Эй, хухэн [84] , что с тобой?

Больная открыла воспаленные красные глаза.

— Пи-ить, — едва слышно промолвила она.

Магдауль сбегал за туеском, подал ей чашку с водой.

Незнакомка жадно проглотила воду и еще долго лежала с закрытыми глазами.

— Эй, ты, что тут валяешься?.. Я отвезу тебя домой… Эй! Хухэн, заболела?..

Девчушка открыла глаза, тихо прошептала:

— Я умерла… Уходи…

— Но-но, не болтай!.. С ума спятила! Что, с мужиком разлягалась?

— Не-е, дядя… меня похоронили…

— Как?! Живую?! — Магдауль остолбенел.

— Лама сказал, что я заразная… Меня вывезли сюда… он прочитал надо мной молебен… Теперь я мертвая… Со мной грех разговаривать… грех трогать…

У Волчонка грозно сверкнули глаза.

— С-сволочь ваш лама!

Словно пушинку, поднял Магдауль брыкающуюся больную и потащил к телеге.

Назавтра в обед наши таежники въехали в город Ургу — столицу Монголии, где хозяйничали китайские вояки [85] , а им прислужничали вельможные князья — потомки некогда грозных монгольских ханов.

Смешной город: стоит крохотный деревянный домик, а рядом войлочная юрта, а потом снова избенка, к ней прижались еще три-четыре юрты… Едешь, едешь улицей — и вдруг кончилась она… Упрешься в чьи-то высокие ворота. Поворачивай назад!..

Вот какой он, город Урга — столица Монголии.

Больная изредка стонала, но ни о чем не просила. Видимо, внушила себе, что она мертвая.

— Бабай, что будем делать с девкой-то?

Воуль еще больше сморщился.

— Волчонку моему всех жалко… Э-эх… — покачал головой, прошамкал: — Раз ламы отказались выпользовать, значит, к ним не суйся…

— А как же быть?.. Не бросать же ее?..

Старик долго молчал. Потом тяжело вздохнул, осуждающе посмотрел на Магдауля:

— По буддийскому верованию мы с тобой взяли на себя великий грех. Девку отпел лама, а ты поднял… Я, старый козел, принял к себе… Но теперь не вернешь… Мы поступили по закону тайги! Не бросили человека в беде… Будда-Амитаба многомилостив, простит наш грех. Он учит: добро всегда восторжествует над злом… О-ма-ни-пад-мо-хум! Прости нас грешных.

— А что делать-то будем?

— Здесь, в Урге, живут слуги русского царя. У пик, может быть, есть и лекарь.

После долгих поисков Волчонок кое-как разыскал на окраине Урги русское посольство и там от конюха узнал, где живет доктор.

Врач осмотрел больную и согласился лечить.

— Тебя как звать-то? — спросил Магдауль у девушки. — Я как-нибудь наведаюсь.

— Дари-Цо мое имя, — прошептала монголка.

Рядом с городом Ургой раскинулся огромный лагерь кочевников. Белеет множество юрт, палаток. Чернеют арбы, к которым привязаны кони, верблюды, рядом пасутся быки, бараны. На легких скакунах из конца в конец стремительно носятся всадники. Степняки собираются в большие черные группы. Издалека, подымая клубы пыли, в бешеном галопе мчатся сюда несколько сотен наездников. Бесконечной цепочкой тянутся бычьи упряжки, караваны верблюдов…

Громко ревет скот, гавкают матерые волкодавы, гортанно, резко кричат всадники… Скрип и истошный визг немазаных колес, гулкие звуки медных боталов и колокольцев переплетаются с гулом тысяч голосов.

Со стороны можно подумать, что город осажден дикой ордой степняков.

Волчонок с любопытством рассматривает чуждый ему, незнакомый мир.

Нет, не степняки осадили город. Давно отвоевались монголы. Теперь это мирный народ. Люди здесь — самые рьяные поклонники ламаизма [86] . Они съехались на молебствие, на священный праздник цам. Съехались, чтобы выпросить отпущение собственных грехов, отпущение грехов своих предков, проливших реки крови. Люди нарядны: в разноцветных шелковых тэрликах [87] , в новеньких остроконечных шапках, на ногах — вышитые орнаментом гутулы [88] .