Чтение онлайн

— Зачем, дядя Бадма, драться-то? «Надо, ни о чем не думая, молиться Будде-Амитабу, Богдо-Гэгэну и ламам», — говорила мне мама. А ты хороший. Если бы не ты, дядя Бадма, меня в ту же ночь съели бы волки…

Не слыша, качает головой Волчонок:

— Кто выдумал эту ламскую веру?.. Худая она…

— Ой, дядя!.. Грех! Грех…

Волчонок вскинулся:

— Вот так-то хоронить грех!.. А я говорю правду — в правде греха не бывает.

Магдауль ночь провел без сна.

Рано утром вскипятил чай, напился и собрался идти.

— Ты, дядя Бадма, куда? — тревожно спросила Дари-Цо.

— Схожу на Золотую Колыбель, соберу, что осталось от Воуля.

— А можно ли?.. Поди, грех?.. О-ма-ни-пад-ме-хум!

— Будда-Амитаба великомилостив, простит мне, — с горькой иронией бросил он.

В черных глазах девушки страх и надежда.

— А ты меня к родителям отвезешь?.. Ведь они мне не поверят и прогонят… Подумают, что я с того света заявилась.

— Обязательно завезу тебя к твоим аба [92] и эжи [93] , еще и выпью с ними за здоровье всей вашей семьи.

На кладбище Золотая Колыбель в эту раннюю пору было пустынно. Священные собаки удалились на отдых, воронье улетело в лес.

Рядом с большим прямоугольным камнем лежит череп. Пустые глазницы, лицо объедено, изжелта-белесые волосы спутаны и перепачканы кровью, валяются клочья разодранной одежды. Вот и все, что осталось от Воуля.

Обливаясь слезами, Волчонок собрал в одно место кости и долго носил туда камни. Образовалась горка из булыжника.

— Прости меня, отец… Ты ведь сам велел так захоронить…

К вечеру второго дня изрядно выпивший Волчонок заявился в палатку.

Дари-Цо обрадовалась, засуетилась. Накормила его, уложила спать.

— З-знаешь… Дари-Цо… если твои родители откажутся от тебя… З-знаешь… я надумал… поедем-ка, девка, к нам на Байкал… Ну, ее… Эту вашу степь… голая она… А ты… з-знаешь, как у нас красиво!.. Байкал голубой!.. Э-эх!.. А тайга!.. А медведи!.. Э-эх!.. Живо слопают, только поддайся им!.. Но мы-то ведь люди!.. Человеки! З-знаешь, со временем и жених найдется… А жена моя, Вера, тебя примет, как родную дочь. З-знаешь, какая она у меня!.. Таких баб на свете мало… Она родила мне дочку Анку! А какой у меня Ганька!.. У-умный и книги читает не хуже купца Лозовского. Учил его мой тала Ванфед… А ты з-знаешь, какой человек Ванфед! У-у, таких я не встречал… не хочу хвастать… И Цицик — лебедь-девушка есть!.. Она спасла меня от погибели на Байкале. У нее в глазах два моря сверкают!.. Во!.. А Кешка-тала. Хэ!!!

Вдруг с улицы донесся неистовый женский крик. Его покрыла грубая мужская брань.

Дари-Цо выглянула из палатки и испуганно отпрянула назад.

— Что за шум? — спросил Волчонок.

— Цирики [94] бьют арата [95] .

Волчонок выполз из палатки.

Два дюжих цирика тузили молодого парня, который из последних сил отбивался от них, третий держал девушку.

Волчонок подбежал к дерущимся: отбросил первого, прижал к земле второго. Но в это время третий цирик, оставив девушку, взял винтовку и наотмашь ударил таежника прикладом по голове.

У Волчонка посыпались из глаз искры, пошли круги, он потерял сознание.

Кешка Мельников получил от Лобанова письмо и пригорюнился. Все же не утерпел Иван Федорович, уехал в Россию с мечтой разыскать жену и сына.

В конце своего взволнованного письма Лобанов приписал: «…Если не суждено мне найти семью, то я вернусь, Кеша, к тебе»…

«…Я вернусь… Я вернусь…» — вертелись у Кешки слова, но он не верил им.

Ульяна располнела. Нынче она не прячет живота.

Кешка — башлык большой сетовой лодки. Макар Грабежов ходит в море отдельно. Теперь Макар не доглядывает за ним, но и не восхищается Кешкой. Он чувствует неприязнь к себе хозяйского сына.

Алганай привел на прицепе за «Ангарой» три баркаса с закидными неводами и десять сетевых лодок. Сила! Ему война — мать родная. Рыба, как и другие продукты, вздорожала. С руками рвут. Алганай стал настоящим рыбопромышленником. На открытие водопольной рыбалки и нынче он привез на счастье шамана Хонгора, который сразу же облачился в свой живописный костюм, обвешался серебряными колокольчиками и долго плясал священный танец «Боо».

— «Будет промысел», сказали небожители, — устало доложил шаман хозяину.

И промысел был.

Приход одной «Ангары» в Онгокон — уже событие. А тут еще целая флотилия тяжело груженных рыбой лодок. Шум, гам. Торговля рыбой и нерпичьим жиром, серебристо-сизыми шкурками нерпят…

Цицик стоит на палубе баржи и ищет в толпе Кешку Мельникова. Но его нет.

Вдруг она увидала глазеющего на нее знакомого парнишку и сбежала по трапу.

— Амар сайн, хубун! [96]

Ганька, красный, растерянный, только и сумел мотнуть головой. У него пересохло в горле и звуки застряли.

— Мэндэ! — наконец выдавил кое-как.

Глаза Цицик искрятся на солнце, она улыбается, рада встрече.

— Спасибо за соболя, Ганя! Мне из него сшили такую шапочку, что впору ее носить самой царице!

«Ты прекраснее всех цариц!.. Ты лебедь из легенды Тымауля!» — подумал восхищенный Ганька, но ничего не сказал ей.

— Ганя, ты не видал Кешу Мельникова?

— Нет… Может… в лодке спит. Ведь он башлык, ночами спать мало приходится…

— А где его лодка? Покажи, дорогой мой!

Ганька от последних слов — в багряном пылу. Дрожащей рукой показал на огромную лодку-семерку и убежал в лес.

На палубе сетовки сидит чернявая молодка. В ее руках мелькает игла, наматывающая витки. Рыбаки спят, кто где сумел уткнуться.

Цицик подошла к лодке, поздоровалась с чернявой. Та подняла голову, побледнела, выронила иглу и сердито насторожилась.

— Здравствуй… Кажется, Цицик зовут? — ее голос заметно дрожал. — Тебе кого надо?

— Мине нада Кешу.

— Опоздала, девка… Я жена… его…

Цицик в недоумении покачала головой и не поверила.

— Ево бабай Ефрем… сватать ходила… Мой бабай согласился… Только свадьба делать после война будим…

— Не будет вашей свадьбы!.. — Улька вскочила и показала на свой живот. — Скоро дите рожу Кешеньке.

Большие ярко-синие глаза Цицик округлились. В них смятение, испуг, гнев. Девушка резко повернулась и пошла прочь. Потом остановилась, подумала, вернулась назад и дрожащим голосом спросила:

— Скажи, дебка… давно любитесь?.. Давно?..