Чтение онлайн

мо, присущий ей анализ, в котором виноват ее дневник, не дает ей возможности отдаться

этому чувству.

“Ничего серьезного, я для него то же, что и он для меня. Я немного обижена. Имею ли я

право требовать от него больше, чем могу дать сама? В конце концов! Нам двадцать

четыре и шестнадцать, мы красивы, нам весело. Чего же еще? Я подозреваю у этого суще-

ства дурные мысли, он хочет заставить меня сказать, что я люблю его, а затем отойти от

меня. Я не доставлю ему этой радости.” (Неизданное, запись от 11 июля 1875 года.) И в то же время постоянные мысли о мужчине, как о телесном, а не духовном объ-екте:

“Я хотела танцевать, чтобы... чтобы... очень трудно произнести, чтобы коснуться

мужчины.” (Неизданное, запись от 29 октября 1875.)

И, наконец, у нее прорываются такие слова, что прозорливый читатель может дога-даться, о чем она на самом деле думает:

“Если бы я была мужчиной, а он - женщиной, я бы избавилась от этого каприза, и я

уверена, что очень скоро он бы мне надоел, но я - женщина, барышня. И не имея возмож-

ности поступить, как мужчина, я называю этот каприз словом, которое ему мало подхо-

дит, я называю его любовью. Каждый поступает, как может”. (Неизданное, запись от 3

ноября 1875 года. Менее чем через месяц, ей исполнится семнадцать лет.)

А пока Одиффре, по ее мнению, обращается с женщинами так, как она хотела об-ращаться

с мужчинами. Она думает о Джойе, и эта содержанка привлекает ее своими ма-нерами и

свободным обращением с мужчинами. Она хотела бы быть такою же свободной, ведь на ее

глазах итальянка покорила двоих мужчин, герцога Гамильтона и Эмиля д’Одиффре,

которые для нее оказались недоступны.

“Мужчина может себе позволить все, а потом он женится, и все считают это вполне

естественным. Но если женщина осмеливается сделать какой-нибудь пустяк, я уж не гово-

рю, чтобы всё, на нее начинают нападать. Но почему так? Потому что, скажут мне, ты еще

ребенок и ничего не понимаешь, у мужчин это..., а у женщин это... совсем по-другому. Я

это прекрасно понимаю, могут быть дети, но часто их и не бывает, есть только... Мужчина

– эгоист, он разбрасывается во все стороны, а потом берет женщину целиком и хочет, что-

бы она удовлетворилась его остатками, чтобы любила его изношенный остов, его испор-

ченный характер, его усталое лицо!.. Я не осуждаю плотские удовольствия, но нужно, что-

бы все было прилично, чтобы “ели только, когда голодны...” А они считают самок женщи-

нами, говорят с ними, проводят время у них, а те обманывают их, издеваются над ними, жалкие мужчины... Как? Они не переносят, если у их жен появляются кавалеры, а сами

совершенно спокойно говорят о любовниках своих любовниц!” (Неизданное, запись от 27

сентября 1875 года.)

Она, конечно, противоречит сама себе; еще совсем недавно она мечтала, чтобы именно

поживший мужчина стал ее мужем и другого она себе не представляла, но сейчас она

повзрослела, она уже думает о равноправии женщины, о равноправии полов, в чем

значительно опережает свое время, она возмущается тем, что женщине не позволено все

то, что позволено мужчине. Она вообще на протяжении всей своей короткой жизни будет

много думать об этом, и добиваться этого равноправия в жизни, в искусстве.

Она прогуливается с Одиффре по набережным Ниццы и ей нравится, когда прохо-жие

разглядывают их. Безусловно, в прогулках их сопровождают мать и тетя. В дневнике она

называет его “Удивительным” и записывает их несколько абсурдистские диалоги:

“Удивительный, но глупый Эмиль д’Одиффре и белокурая или русая мадемуазель

Башкирцева встретились на вилле “Ля Тур”.

– Милый ангел, абрикосы зреют, - сказал Одиффре.

– Неужели ты думаешь, что забавляешь меня, - ответила ему мадемуазель Башкир-цева.

После этого было пролито много слез, а свет сказал: какие глупцы!” ( Неизданное, запись

от 22 июня 1875 года.)

В это же время у Марии обостряется уже начавшая ее подтачивать болезнь, чахот-ка. Но

пока ее так не называют. Башкирцева пока только боится ее, боится произнести имя этой

болезни, хотя и харкает кровью. Она бледна и, чтобы улучшить цвет лица, пьет по

рекомендации врачей фосфат железа и красное вино, ест мясо с кровью.

Зимой у нее пропадает ее чарующий голос. Врачи говорят, что виной тому ларин-гит. Всю

зиму она не могла взять ни одной ноты, ей казалось, что она потеряла голос на-совсем, но

к лету он возвратился.

“Всю эту зиму я не могла взять ни одной ноты; я была в отчаянии, мне казалось, что я

потеряла голос, и я молчала и краснела, когда мне говорили о нем; теперь он воз-

вращается, мой голос, мое сокровище, мое богатство! .. Какое счастье!.. Какое удовольст-

вие хорошо петь! Сознаешь себя всемогущей, сознаешь себя царицей! Чувствуешь себя

счастливой благодаря своему собственному достоинству. Это не гордость, которую дает

золото или титул. Становишься более чем женщиной, чувствуешь себя бессмертной. От-

рываешься от земли и несешься на небо! И все эти люди, которые следят за движением

ваших губ, которые слушают ваше пение, как божественный голос, которые наэлектризо-

ваны, взволнованы, восхищены!.. Вы владеете всеми ими! После настоящего царства - это

первое, чего следует искать”. (Запись от 24 июня 1874 года. На самом деле от 24 июня

1875 года.)

Вокруг их семейства снова разгорается скандал: Жорж Бабанин осужден на месяц тюрьмы

за пьянку и избиение в поезде на Монте-Карло “дамы”, с которой он жил, кроме того он

должен заплатить этой даме штраф в сто франков. На суде Жорж предстал в ком-пании с

вором кормов и содержателем незаконного игорного дома, о чем писали местные газеты.

Надежды Муси и ее семьи не сбываются, знакомство с Одиффре не дает им доступа в

общество Ниццы. На открытие своей новой виллы Эмиль приглашает Марию и ее род-