Чтение онлайн

ственников, но они не находят там никакого светского общества, ни мадам Говард, ни

мадам Клапка, ни мадам Периго, ни графини Моннье де ля Сизеранн, никого из указателя

барона Нерво; с ними веселятся лишь холостяки с вульгарными физиономиями и плоски-

ми шутками, компания которых подошла бы скорее дяде Жоржу с его шлюхами.

У Марии появляется желание хоть чем-то отомстить Одиффре за то, что он не оп-равдал ее

надежд. Она начинает писать ему анонимные письма, содержание которых мы не знаем, иногда она излагает их в стихах сомнительного вкуса, она пишет письма не только ему, но

и его отцу. Дальше больше, она пишет послание Александру Дюма, расска-зывая историю

семьи Одиффре с просьбой, чтобы он написал о них роман. Разумеется,

разоблачительный. Дюма, как и многие писатели впоследствии, которым она писала, ей не

отвечает. Тогда она решает сама написать этот роман, лелея мечту, что он произведет шум

в обществе, но другие дела и заботы отвлекают ее от этого замысла.

Семья Эмиля д’Одиффре, вероятно, догадывается, кто закидывает их анонимками, и

сестра Эмиля в свою очередь распространяет слухи о процессе, который ведет госпожа

Романова. Хочется бежать от этой жизни, надоело делать глупости, от которых самой ста-

новится стыдно. Она на грани нервного срыва и обращается к Богу с негодованием.

Чтобы хоть как-нибудь отвлечь ее, тетя закладывает свои бриллианты в Монте-Карло и

едет с ней сначала в Париж, а потом во Флоренцию на празднование четырехсот-летия

Микеланджело. Они прибывают туда в первый день торжеств, как отмечает сама Мария в

дневнике. Башкирцева читает программу этих торжеств, предполагается много различных

собраний, концертов, иллюминаций, бал в казино, прежнем дворце Боргезе, хочется

посетить все.

Это первая, но далеко не последняя, ее поездка в Италию. В то время существует большая

традиция посещения Италии, которой придерживаются и Башкирцевы. В Италии подолгу

живали многие русские аристократы, художники и писатели. Достаточно вспом-нить

имена писателя Николая Васильевича Гоголя и художника Александра Андреевича

Иванова. Художники, окончившие с золотой медалью Академию, награждались двухлет-

ней поездкой в Италию и такой же в Париж. Такова традиция была и во всей Европе. На-

пример, двадцатилетний Оскар Уайльд добился высшего академического успеха и полу-

чил стипендию в 95 фунтов в оксфордском колледже Магдалины. Во время первых же

своих летних каникул он совершил путешествие по Италии. Было это в 1875 году, почти

одновременно с Марией Башкирцевой.

На следующий день по прибытию Башкирцевы и Романова объезжают город в лан-до, в

полном туалете. Город с первого взгляда кажется Марии посредственным, он грязен, чуть

ли не в лохмотьях. Надо сказать, что Башкирцева все, что видит нового в своих пу-

тешествиях, сначала воспринимает негативно. Первое, что она замечает: на всех углах

продают арбузы целыми грудами, ее так и тянет отпробовать их холодную сочную мякоть.

А вот пример, как воспринял Флоренцию Василий Васильевич Розанов, человек

оптимистичный, радужный, в 1902 году:

“ Такое благополучие: едва приехал во Флоренцию, в пять часов утра, и, задыхаясь от

усталости, счета денег и желания спать, все-таки выглянул на минуту в окно - как уви-дал

чудеснейшую церковь (Знаменитый Флорентийский собор - авт.), какую никогда не видал, и, недоумевая, спрашивал себя: “Да что такое, не в Милан же я попал вместо Фло-ренции”.

У меня был адрес: “Piazza del Duomo” (Соборная площадь - итал.). Я не спросил себя, что

такое “Duomo”, ехал от вокзала недолго, был уверен, что останавливаюсь в ок-раинной

части огромного города, и, увидав белое кружево мраморной церкви, положенное как бы

на черное сукно, пришел в отличнейшее расположение духа. “Ну так и есть! цве-тущая, florens - Флоренция”. И заснул в самых радужных снах.

Какая масса труда, заботливости, любви, терпения, чтобы камешек за камешком вытесать, вырезать, выгравировать такую картину, объемистую, огромную, узорную. В тысячный раз

здесь, в Италии, я подумал, что нет искусства без ремесла и нет гения без прилежания.

Чтобы построить “Duomo”, нужно было начать трудиться не с мыслью: “нас посетит

гений”, а с мыслью, может быть, более гениальною и, во всяком случае, более нужною:

“мы никогда не устанем трудиться - ни мы, ни наши дети, ни внуки”. Нужна вера не в мой

труд, но в наш национальный труд, вследствие чего я положил бы свой камень со

спокойствием, что он не будет сброшен, забыт, презрен в следующем году. Это-то и обра-

зует “культуру”, неуловимое и цельное явление связности и преемственности, без которой

не началась история и продолжается только варварство”.

Однако, рассмотрев город поближе, Башкирцева тоже влюбляется в его мрачные дома, в

его массивную, величественную архитектуру! Архитекторы французские, русские,

английские, должны, по ее мнению, провалиться от стыда под землю. “Никогда больше не

достигнуть этого чудного великолепия итальянцев”, - записывает она в своем дневнике.

Она посещает палаццо Питти, глядит во все глаза на его громадные камни, вспоми-нает

Данте, Медичи, Савонаролу!

В галерее ее приводит в восторг “Магдалина” Тициана, очаровывают вещи Рубенса, Ван

Дейка и Веронезе, но ей не нравится Рафаэль, которого она называет несчастным, и она не

стыдится в этом признаться. Хотя оговаривается, что не хотела бы, чтобы кто-нибудь узнал

об этом. Надо было иметь характер, какую независимость суждения, чтобы пойти против

общественного мнения: в то время Рафаэль буквально обожествлялся. Дос-таточно

вспомнить, что в кабинетах двух русских великих писателей, Льва Толстого и Федора

Достоевского, висела репродукция с “Сикстинской мадонны” Рафаэля.