Чтение онлайн

изданном дневнике даже эта сцена подкорректирована.

Но какой-то бес толкает Марию и она открывает дверь к тете, чтобы сообщить, что она не

писала, а сидела внизу с Пьетро. Тетя близка к обмороку, она так и знала, только что во сне

к ней явилась старшая Башкирцева и сказала: не оставляй Мари одну с Анто-нелли.

Теперь обе боятся, как бы не пустили печатной клеветы. Мария про себя сетует, что если

бы не несколько слов барона Висконти в разговоре с ее матерью, она бы никогда не зашла

так далеко. При этом она так и не решила для себя, любит она Антонелли или нет?

“У меня сложился такой взгляд на величие и богатство, что Пьетро кажется мне

ничтожным человеком.

А если бы я подождала? Но чего ждать? Какого-нибудь миллионера-князя, какого-нибудь

Г.? А если я ничего не дождусь?

Я стараюсь уверить себя, что А. очень шикарен, но когда я вижу его вблизи, он ка-жется

мне еще менее значительным, чем он, быть может, есть на самом деле.”

(Запись от 23 мая 1876 года.)

Это написано уже в Ницце, где она ждет известий от Пьетро, обещавшего приехать, но

известий пока нет. Она много читает: латинских классиков в подлиннике с параллель-ным

переводом на французский язык. На столе у нее постоянно Гораций и Тибулл; элегии

последнего в основном о любви, что, по ее признанию, ей сейчас подходит. Но она читает

и философов: Ларошфуко и Лабрюйера. Появляется у нее на столе и сочинение о Конфу-

ции.

Кроме того, она снова занялась живописью, пишет портрет своей гувернантки ма-

демуазель Колиньон на фоне голубого занавеса.

Она очень довольна собой и своей моделью, потому что мадемуазель Колиньон хорошо

позирует. Время сеанса они проводят в разговорах и спорах. Восторженная маде-муазель

Колиньон считает, что Мария чересчур цинична для своего возраста и это резуль-тат

чтения философов.

Философские книги действительно потрясают Марию Башкирцеву:

“Когда мною овладевает лихорадка чтения, я прихожу в какое-то бешенство, и мне

кажется, что никогда не прочту я всего, что нужно; я бы хотела все знать, голова моя гото-

ва лопнуть, я снова словно окутываюсь плащом пепла и хаоса”. (Запись от 8 июня 1876

года.)

У нее опять начинает идти горлом кровь.

Валицкий внушает ей:

– Если вы будете ложиться каждый день в три часа утра, у вас будут все болезни.

Но любой разговор, как и этот с Валицким, соскальзывает у нее на Пьетро Анто-нелли.

Ясно, что его молчание, единственная вещь, которая по-настоящему ее сейчас вол-нует.

Хотя все ее приключение в Риме и напоминает ей сцены из романа, который она когда-то

где-то читала, она не знает, каков будет финал. Она предвидит скандал как ре-зультат этого

приключения.

А так хотелось выезжать в свет, блистать в нем, быть богатой, жить во дворце, где стены

увешаны картинами, носить бриллианты, так хотелось быть центром какого-нибудь

блестящего кружка, политического, литературного, благотворительного, фривольного.

Мечты, мечты! На самом деле все это могло случиться, если бы на месте Пьетро Антонел-

ли был герцог Гамильтон. Она снова думает о нем:

“Никогда я не увижу ничего подобного герцогу Г.; он высок, силен, с приятными

рыжеватыми волосами, такими же усами, небольшими, проницательными, серыми глаза-

ми, с губами, точно скопированными с губ Аполлона Бельведерского.

И во всей его личности было столько величия, даже высокомерия, и так ему все были

безразличны!..

Итак, я не люблю никого, кроме герцога! ( Запись от 26 мая 1876 года.)

Она отсылает Пьетро подаренную им розу, но и на розу ответа нет.

Долгожданное письмо приходит только 24 июня, больше чем через месяц после того, как

они расстались. И то, как выясняется, оно адресовано Люсьену Валицкому, как ответ на

его послание. Доктор по собственной инициативе предпринял этот шаг, видя, как

переживает Мария. Он послал Пьетро телеграмму из Монако, якобы ему нужен был его

срочный совет, касающийся игры. Ответ пришел, но, как записывает Муся: ”это не ответ

на телеграмму его друга из Монако. Это ответ мне, это признание. И это мне! Мне, кото-

рая вознеслась на воображаемую высоту!.. Это мне он говорит все это!”

“Я употребил все это время, - писал он, - на то, чтобы упросить моих родителей отпустить

меня сюда, но они положительно не хотят слышать об этом”. Так что ему не-возможно

приехать и ничего не остается, кроме надежды в будущем...”

(Запись от 24 июня 1876 года.)

Вслед за прочтением письма следует истерика Марии, она убегает в сад, кричит, чтобы все

сдохли. Башкирцева хочет отдать ей все свое состояние, чтобы она жила, как хочет, тетя

Надин собирается выделить три четверти своего, лишь бы дитя не плакало.

На следующий день приходит коротенькое письмо от Пьетро, адресованное уже самой

Марии; его обнаружила Колетт Конье приколотым к тетрадке дневника:

“ Я прибываю сейчас в одном из тех фатальных для меня периодов, когда не могу

преодолеть самого себя, и вынужден сказать Вам: я люблю вас и мне необходимо хотя бы

одно слово утешения от Вас, пусть на бумаге.

Пьетро.

Простите ли Вы мне такую вольность? Я надеюсь”.

Таким образом, все кончено. Оказывается, это ему нужно утешение, а не ей. Неу-жели это

мужчина?

– Хочешь ехать к сомнамбуле?
– кричит ей мать из сада.

– Сию минуту.

“Сомнамбула оказалась уехавшей. Эта поездка по жаре не дала мне никакой поль-зы. Я

взяла горсть папирос и мой дневник - с намерением отравить себе легкие и написать

зажигательные страницы”. (Запись от 24 июня 1876 года.)

Дневник - единственное, что ей остается. Римские каникулы бесславно закончи-лись.