Чтение онлайн

В самую гущу революции мне довелось попасть в Сан-Хуане. Это примерно посередке между Каракасом и Гондурасом. Ну, может, не совсем посередке, а чуть левее. Признаюсь, застрял я там по собственной вине. Возвращаясь из Амазонии, должен был делать пересадку, да и загулял, дорвавшись после глухомани джунглей до благ цивилизации. Крепко загулял, на неделю. А когда очухался, то в стране уже вовсю бушевала революция, и никакие пароходы больше не ходили. Между нами говоря, революция-то была так себе, хиленькая. Старого диктатора, как обычно, свергли, а нового, революционного, который бы их еще сильнее в бараний рог скрутил, подыскать почему-то забыли. Ну и пошла заваруха — партии, фракции, движения, течения. Одни за всеобщее благо, другие тоже за всеобщее благо, третьи тем более за всеобщее благо. Блажат, одним словом. То языками молотят, то кулаками, то из ружей.

А мне и делать-то нечего. Хоть вступай с тоски в какую-нибудь из этих самых местных партий и тоже начинай за всеобщее благо другим челюсти крушить. Но подобного шага я не мог сделать по двум причинам. Во-первых, потребовалось бы научиться говорить по-ихнему — хотя в революционный период для этого вполне хватает десятка слов, каждое из которых повторяется в одной речи не меньше трехсот пятидесяти двух раз. А во-вторых, нужно было бы научиться по-ихнему такие речи целыми днями выслушивать, восторгаясь и уши развешивая. Ну а это уж задача слишком сложная для нормального человека, без навыка никак не осилить. Так я и околачивался в Сан-Хуане без дела, пока случайно не повстречал матроса Лопштофа. Я его в свое время от тропической гонореи вылечил, а сейчас, как выяснилось, его с корабля списали, и он тоже заторчал здесь против собственного желания. Обрадовались мы встрече — вместе все веселее, да и средства у обоих были под диагнозом сильного истощения. Сняли на двоих комнатушку с видом на задворки старого монастыря и принялись совместными усилиями за выживание бороться. Революция утихать и не думает, наоборот, бултыхается пуще прежнего. А деньжата у нас совсем иссякли, стали уже кое-какие вещички продавать.

Ну а рядом, как я упоминал, большой монастырь располагался, уж не помню, то ли Святых Гувернанток, то ли Сестер Шансонеток. Считался он главной местной святыней, и паломники туда отовсюду толпами шли. А с началом революции стало их еще больше, ведь народ там шибко религиозный, и поводов для обращений к Небесам сразу резко прибавилось. Левые свечки ставят за победу левых, правые молят о победе правых, а противники тех и других, чтобы они побыстрее друг друга изничтожили и третьим силам дорогу открыли. Так что монастырь процветал вовсю. Революция была лишь на начальной стадии, когда с продуктами бывает еще нормально — сначала-то как раз изобилие обычно наблюдается, пока склады громят, а хозяева норовят побыстрее распродать неразграбленные запасы. Это уж потом голод приходит, а пока в Сан-Хуане жрали вполне удовлетворительно. В монастыре тем более от пуза, и на свалку, которая как раз к нам под окна выходила, объедков выбрасывалось изрядное количество. Не удивительно, что туда каждый день масса воронья слеталась. Тут-то и вспомнил Лопштоф, как на Цейлоне он тоже на мели очутился и жил тем, что учил попугаев говорить, сбывая их за неплохую цену.

Попугаев в окрестностях не значилось, но воронье-то — вот оно! Подманили одного ворона, поймали и засели за его обучение. Повозились-повозились, кое-чего добились. Однако ворон — все же не попутай, да и богатых туристов, падких на подобные диковины, здесь теперь не обреталось. Потаскали свою птицу без толку по базару, да и выпустили… А назавтра слышим — мать честная! Весь город о великом чуде толкует. Потому что в монастыре вдруг вещая птица объявилась и заговорила человечьим голосом! Правда, в действительности наш ворон мог сказать лишь одно — “Пр-ривет!”, больше он на тот момент еще ничего не умел. Но монахиня, первой это услышавшая, сразу в обморок хлопнулась и, видать, ей там в дурняке еще что почудилось. А теперь каждый вороновы речи пересказывал, собственные подробности присовокупляя. Ясное дело, толпы паломников сразу же в целые стада превратились, так и прут к месту происшествия. Причем всякий чудесное знамение на свой лад объясняет. Одни — что это к скорой победе левых, другие — что к победе правых, а третьи — что вообще конец света близок, и пора к страшному суду готовиться. Как они с помощью кулаков и дреколья общую точку зрения искали, мы теперь имели возможность каждый день в окошко наблюдать. Я, конечно, ситуацией сразу воспользовался, Лопштофа в санитары произвел и открыл частную практику по оказанию первой помощи. Так что и материально наше положение резко в гору пошло, и от скуки избавились.

Но однажды после чересчур плотного ужина обуяло нас любопытство продолжить свои опыты с птичкой. Подманили нашего знакомца из общей стаи — он уж нас знал, это совсем нетрудно оказалось, и определили на дальнейшую учебу. А дальше, видимо, сказалось то, что с финансами у нас был теперь полный порядок, то бишь в бутылочке-другой мы себе больше не отказывали. Так пернатого выучили, что результаты превзошли все ожидания. Да, чуть не забыл упомянуть, что Лопштофа списали с парохода именно за сквернословие по настоятельным просьбам пассажиров, которым надоело в течение всего плавания женам и детишкам уши ватой затыкать. И когда чудесный вран снова явился паломникам да клювик свой раскрыл, те же толпы из монастыря в панике побежали. И что характерно — все, кто его услышал, сразу меняли свои убеждения на противоположные. Те, кто за левых глотку драл, вдруг осознали, что скоро их так отделают, как солдат во сне собственный матрац отделывает. Те, кто за правых стоял, теперь волосы рвали в раскаянии, узнав из уст вещей птицы, сколь далеко они посылаемы. А те, кто страшного суда ждал, приходили к однозначному выводу, что спешить с этим мероприятием, в общем-то, не стоит, потому что раньше и десятой доли не представляли из тех процедур, которые им ворон наобещал. За разбежавшимися толпами другие потянулись, и тоже, бледнея от ужаса, птичьи прорицания выслушивали. И что б вы думали? Народ взбудораженный начал буквально на глазах в себя приходить, и вся их революция как бы сама собой на убыль пошла.

Правда, окончания этого процесса мы так и не застали. Как только обстановка чуть-чуть нормализовалась, в порт заглянула первая яхта с контрабандой, а после разгрузки на ней нашлись места для двух пассажиров. Между прочим, Лопштофа, поднабравшегося перед отъездом, так и тянуло в монастырь зайти, со своим воспитанником попрощаться. Насилу я его отговорил — узнает ведь, тварь, из чьих рук кормился, к хозяину полетит, а потом последствий не оберешься. То ли на штыки поднимут, то ли воспримут за очередное знамение и объявят вождем революции. А тогда уж здешняя каша вовек не успокоится. Потому что если будут сторонники, то наверняка появятся и противники. Ведь революции у латиноамериканцев — болезнь хроническая…

ЗАРЯД КУПИДОНА

Нет, что бы ни говорил этот выскочка Фрейд, а область психологии до сих пор состоит из сплошных загадок. Возьмите к примеру собаку, кошку, жирафа, еще кого-нибудь — нетрудно заметить, что на некоторые очевидные для них вещи они будут реагировать одинаково, хотя и принадлежат к разным биологическим видам. Но возьмите любую, пусть даже самую близкую для вас женщину, которая, вроде бы, относится к одному с вами виду “хомо сапиенс”. Уверены ли вы, что она нормально, по-человечески, отреагирует на совершенно очевидную для вас вещь? А? То-то же!

Опять же, стоит сравнить эту модную теорию “либидо” и старую, дедовскую, о стреле Купидона, и я готов доказать, что именно прежняя теория дает надежные положительные результаты в таких условиях, где ни о каком “либидо” вообще слыхом не слыхивали. Говорю вам это вполне определенно, ибо однажды в образе Купидона довелось побывать мне самому. Случилось это на островах Литонезии, куда я поехал собирать кое-какие лекарственные растения. С местными племенами у меня были давние дружеские отношения, принимали они меня со всем радушием, вот и лазил потихоньку по горам, ночуя то в одной, то в другой деревне и изучая туземный фольклор. И вдруг получаю приглашение на Большой Праздник Охоты. А когда прибыл туда, то узнал, что вдобавок мне на празднике отведена самая почетная роль. За мной тогда уже укрепилась репутация лучшего охотника во всей Литонезии, и естественно, сначала подобная честь мне польстила. Но когда подробнее узнал, в чем суть дела, то крепко призадумался.

Пожалуй, нелишне пояснить, что здешние племена, в отличие от своих прибрежных собратьев, уже не были отъявленными каннибалами, но в особо торжественных случаях побаловаться человечинкой еще не отказывались. И к ежегодному Празднику Охоты выбирали одного пленного либо покупали у соседей бабу, и определяли на должность дичи. Запускали в долину и предоставляли право лучшему охотнику душеньку потешить. Причем он должен был прикончить свою дичь до заката, после чего и угощал все племя свежатинкой. А если до заката добычу упустит, то его лицензия вроде как кончается, и эту дичь отпускают куда глаза глядят. Но старейшины, непроизвольно облизываясь, утешили меня тем, что долина замкнутая, и на их веку неудач еще не случалось.

Можете представить, насколько энергично я отказывался, ссылаясь на белые табу. Однако старейшины возразили, что наши табу на их территории все равно не действуют, и, хитро перемигиваясь, звали хотя бы поглядеть на дичь. Специально, мол, ради меня расстарались. Ладно, пошел, рассчитывая по дороге придумать более веские поводы для отказа. Заводят в хижину — и у меня аж челюсть до аппендикса отвисла. Потому что сидит там блондиночка лет двадцати, а формы такие, что даже не у людоеда слюнки потекут. Видать, туземцы мою реакцию растолковали по-своему и радостно поясняют — дескать, в знак уважения к великому белому охотнику нарочно приобрели сей экземпляр у береговых племен, которые ее просто так, безо всякой культуры, скушать намеревались. Смотрю, девка сидит совсем ошалелая. Если кого вокруг себя и замечает, то лишь по исконной женской привычке примеряя на себя ихние желудки — в котором она будет выглядеть симпатичнее. Вот и гадай, что делать? Отказаться — они другого охотника найдут. Согласиться и до заката впустую пробегать? Можно, конечно. Но что тогда станет с моей репутацией лучшего охотника в Литонезии? Да и девица, судя по всему, не из умных, ну как такую не поймаешь? Это уж совсем опозориться. Хорошо, думаю, соглашусь, а потом что-нибудь придумаю.

Мысль о побеге пришлось сразу отбросить. Далеко ли с такой дурехой пришибленной по горам от моих здешних корешей уйдешь? У них ведь дружба-дружба, а приличий не нарушай. И представьте, нужную идею мне подал как раз Купидон с его стрелами. Если строго подойти — тоже оружие, а люди-то ему за каждый выстрел благодарны бывают! Пошел к старейшинам и удочку закидываю: чья, мол, после охоты добыча будет? Отвечают — твоя, того, кто ее добыл. “А раз так, заявляю, то я ею делиться ни с кем не стану”. Вижу — приуныли, даже про жадность белых людей ворчать кто-то начал. Но я как просек, что возражать им обычаи не позволяют, твердо встал на своем. А уж когда дал им денег на трех свиней, то и совсем повеселели — много ли толку от одной девицы на такую толпу?