Чтение онлайн

–  Кстати, то время, когда я умалишенных врачевал, как раз на Москву выпало. Я тогда состоял при первом ее величества лейб-медике Бургаве, а его покойная государыня всюду с собой тащила, ну и я так и катался из Петербурга в Москву да обратно. А в Москве она изволила живать месяцами. И вот как-то сбрел у нее с ума камер-лакей. Буйствовать начал, на людей кидался. Но государыне кто-то наплел, что его можно запросто вылечить, и она приказала Бургаву иметь уход за камер-лакеем - убей, не помню, как эту беспокойную чучелу звали. Бургава поселили при дворе и вблизи его покоев отвели помещения для умалишенного. Ну, ладно бы один камер-лакей, но вскоре спятить изволил полковник Лейтрум. Высвобождают еще комнату вблизи Бургава, внедряют туда Лейтрума. Недели не проходит - в Воскресенском монастыре инок святости возжелал и по той причине известных мест себя лишил, собственноручно, бритвой.

–  Хотел бы я знать, как в обитель бритва попала, - заметил Архаров.
– Им-то там она ни к чему.

–  Видать, давно готовился и тайно принес. Это сочли новым видом безумства и, как ты полагаешь, куда девали монашка?

–  К Бургаву, - покорно отвечал Архаров, быстро посмотрев на Левушку. Но тот, поди, и не слышал докторской байки.

–  Стало быть, живем мы уже с тремя умалишенными. Потом к ним прибавляется майор Чоглоков - а с какой блажью, я уж запамятовал. Помню только, что для чего-то по часам петухом кричал, с некой тайной целью. И, наконец, привозят еще пятого - семеновца Чаадаева. Слыханное ли дело, чтобы гвардии майор себе особливого бога изобрел? А этот громогласно признал за бога персидского шаха Надира. Составилась у нас этакая коллекция - по обе стороны помещений Бургава пять комнат, и в каждой страдалец на свой лад с ума сходит. Потом еще кого-то привезли - и иначе, как придворным домом умалишенных сей флигелек уж не называли. Потом государыне сия игрушка надоела, и мы от безумцев как-то избавились. А у тебя двое пациентов смирнехонько лежат - какого ж тебе рожна надобно?

И тут Левушка вскочил.

Он попытался что-то выкрикнуть, но звуки сбились в ком, застряли в горле, голос сорвался, Левушка бешено покраснел от натуги и стыда.

–  Матвей, пошел вон!
– заорал Архаров.

Доктор попятился, и тут Меркурий Иванович, обхватив его за плечи, очень быстро спровадил рассказчика прочь. А к Левушке кинулся доселе незаметный Саша Коробов, давний приятель.

–  Ты сядь, сядь, - быстро заговорил он, - вот сюда, сюда, вот так… Сейчас он Анюту перевяжет, лекарства ей даст, он вылечит, доктор-то он хороший…

Левушка позволил усадить себя за стол. Вопреки Матвееву запрету, Саша стал двигать к нему миски и плошки, щедро налил в стопку вина из зеленой бутыли. Подумал, налил и себе.

–  Помянем, - предложил он, - земля им пухом…

Левушка выпил вино, как воду, не ощущая его крепости и вкуса.

–  Водки нужно, - негромко сказал вернувшийся Меркурий Иванович.
– И спать уложить.

–  Нет, - возразил Архаров.
– Он сейчас очухается и заговорит. Тучков!

Левушка угрюмо посмотрел на него.

–  Как это все было?

С давних времен Архаров усвоил - никого жалеть нельзя. Когда человек понимает, что его жалеют, на пользу ему сие не пойдет. И сейчас он хотел переломить Левушкино возбужденное состояние, погасить, как гасят факел в ведре с водой. Ради его же блага. Слыханное ли дело - чтобы гвардейский подпоручик визжал, как купчиха, у которой кошелек срезали?

–  Как?

–  Да.

–  Ну, как… Ты Гребнева помнишь?

–  Семеновца?

Левушка кивнул.

–  Так ты рассказывай.

–  Да…

Архаров молча смотрел на Левушку - без избыточного сочувствия, просто ждал. Левушка поднял глаза, увидел недвижное крупное лицо, решительно ничего не выражающее, и вздохнул.

–  А чего тут рассказывать… Когда государыня дополнительные части в Казань послала, мы с ними увязались - у меня в Заволжье, сам знаешь, что ни деревенька - то родня, у Сапрыкина тоже, царствие ему небесное, у Алеши Гребнева… Господи Иисусе, все ведь пропали…

–  Пей, - сказал Архаров.
– Меркурий Иванович, тащи еще, рейнского тащи, да покрепче. Так вы отпуска выправили и поехали с армией?

Домоправитель коротко поклонился и вышел.

–  Ну да… Матушка меня благословила, плакала - сестрицы у нее… Сам знаешь, самозванец никого не щадит. А у нас в деревеньках кто? Старухи да дети! И старики, что еще при царе Петре воевали! Он и их вешал! Николаша, я видел - виселица, на ней дедушка восьмидесяти лет, под ней - женщины мертвые, велел застрелить… Николаша!…

Левушка опять начал закипать.

–  Пей. Пей, дурак, - Архаров плеснул остатки из бутылки в стопку.
– Думаешь, ты виноват? Не успел, не уберег? Пей! Жив остался - отомстишь за своих! И сие будет по-божески! Пей!

И сам опрокинул стопку.

–  Я думал - успел… Мы четырьмя санями ехали, торопились, все добро побросали… У самой Москвы, Николаша! Менее двадцати верст оставалось, Николаша! В женщин стреляли, в старух… Убирайся к черту со своими утешениями! Должен был спасти, понимаешь? Я - офицер, преображенец, я должен был, должен был…

–  Ты девочку спас, а касаемо других - такая, значит, воля Божья, - тихо произнес Архаров, зная, что Левушка слышит, да только разумных слов в душу не допускает.

Но друг посмотрел на него нехорошим взглядом.

–  Нет на то Божьей воли!
– выкрикнул он.
– Завтра же еду к князю! В армию! К Бибикову! Я за все посчитаюсь!

–  Меркурий Иванович, еще тащи!
– заорал Архаров.
– Куда ты, чучела ленивая, запропал?!

Домоправитель вошел, неся за горлышки две бутылки в соломенной оплетке.

–  Ваша милость, шли бы вы спать, - сказал он Архарову без всякого почтения.
– А я с господином Тучковым побуду.

–  Какого черта?!
– спросил, ушам своим не веря, Архаров.

Меркурий Иванович поставил бутылки на стол.

–  Тут гвардейцу делать нечего. Тут лишь мы, армейцы, вразумить сумеем. Ступайте, Николай Петрович, до рассвета успеете вздремнуть, вон Саша с книжкой ждет…

–  Какая, на хрен, книжка?… - пробормотал Архаров, но тем не менее тяжело поднялся. Голову тут же повело по широкой и уходящей вверх дуге. Маркурий же Иванович сел за стол напротив Левушки, смутно понимающего, что творится вокруг, налил себе вина в пустую архаровскую стопку, выпил залпом, помолчал и тихо запел.

Пел он не ахти как - это все признавали. Однако сейчас его негромкий голос был сильнее и богаче прославленных басов и теноров придворной капеллы.

Песня была монотонная, да что уж там - вовсе заунывная была песня. Собственнно, бывшему моряку, дравшемуся со шведами, раненному в славной баталии при Корпо, такого петь бы не полагалось. И Архаров не понимал, как можно дважды и трижды повторять одно и то же: «Молодой матрос корабли снастил, корабли снастил…»

Да и вообще песня среди ночи, песня там, где нужно было строгое мужское слово, - чистейшей воды безумие.