Чтение онлайн

Он вернул беседу к Сумарокову и наслушался про него анекдотов. То же самое он узнал бы у Дуньки - когда бы догадался ее позвать. Дунька, правда, не знала петербургских подвигов сочинителя, но о московских госпожа Тарантеева так ее просветила - хоть житие Сумарокова пиши.

Побеседовали и о самозванце.

Реляции начали поступать победные - его уже выгнали из Татищевой, которую бунтовщики взяли осенью перед тем, как обложить Оренбург. Архаров пророчил, что успевший отступить без избыточных потерь маркиз Пугачев опять соберется с силами, но на днях пришло новое донесение - после того, как князь Голицын выгнял его из Татищевой крепости, он потерпел поражение под Сакмарским городком. И князь выразил надежду, что к Пасхе, а Пасха в этом году была довольно поздняя, Бибикову удастся изловить бунтовщика.

Он двинул войска сразу на все бывшие в опасности или захваченные города - Оренбург, Уфу, Челябинск, Кунгур. Да и было кого посылать! Государыня, хотя война с Турцией сковывала ей руки, послала в Казань немалые силы - и князь Волконский, называя имена, не мог удержаться от торжествующей улыбки. Эти полководцы не могли не победить: генерал-поручик Иван Деколонг, с самого начала бунта хорошо себя показавший, шел освобождать Челябинск; премьер-майор князь Дмитрий Гагарин шел на Кунгур, чтобы управиться с мятежными башкирами; а главнейшей новостью было то, что снята осада с Оренбурга. Длилась она шесть месяцев - и город до такой степени оказался разорен, что государыня на два года освободила всех его жителей от подушной подати, а также предполагали, что в пользу города пойдут все доходы с городских откупов за следующий год.

–  Происходит то, чего следовало ожидать, - бунтовщики не выдержали наиглавнейшего искушения - искушения вином и водкой, - сказал князь весело.
– Когда отступали к Переволоцкой крепости, четыре тысячи вояк не смогли покинуть лагерь, потому что валялись пьяны, такими их и вязали. Очнулось это дурачье уже в плену. Слава те Господи, одолели мы бунт! Скоро и самозванца изловим.

Архаров пожал плечами - его в реляциях несколько озадачивали пугачевские затеи. Он за службу жаловал крестом, что было разумно, и бородой, что обер-полицмейстеру казалось несусветицей. Борода у староверов была в чести - это так, да ведь яицкие казаки-староверы, с самого начала поддержавшие самозванца, и без того бородаты. Другая подробность - население сообщает, будто побывавшие в окрестностях казаки принесли новость: царь-де приказал ломать старые церкви и строить новые, семиглавые, а креститься не трехперстным, а двуперстным сложением. Сейчас в тех краях не до строительства. Неужто он сие выделывает в надежде, что весть долетит до Москвы и Санкт-Петербурга, ободряя здешних раскольников? Тогда он отнюдь не дурак…

Десятские давно уже присматривали за тихими московскими староверами. Трогать их Архаров пока не велел - а, может, и следовало бы, авось сыскалась бы диковинка, на которую он хотел поглядеть: манифест или иное писание, принадлежащее руке самозванца. Казалось ему, что почерк, как и черты лица, тоже как-то выдает внутреннюю суть писателя… одна беда - обер-полицмейстер не любил читать и не мог поэтому набрать в памяти довольно почерков, чтобы делать какие-то выводы…

По дороге домой Архаров велел Сеньке завезти его в маленький храм Антипия на Колымажном дворе, чтобы условиться с отцом Никоном об исповеди и причастии. Этого батюшку он по-своему уважал - они были чем-то похожи, только батюшка бородат. Но та же неторопливая строгость во всем была и ему свойственна. Архаров знал, что отец Никон не станет его на исповеди допекать нескромными вопросами о прачке Настасье, а ограничится просьбой более блудного греха не творить. Опять же, священник прекрасно понимал, что в должности обер-полицмейстера ангельского чина не сподобишься. И о том, что с позволения, а порой и по настоянию Архарова делалось в нижнем подвале, они говорили только раз, когда Архаров впервые пришел к отцу Никону на исповедь. Тот, явно смущаясь, все же задал вопрос: «Чрезмерно не усердствуешь ли?»

–  Одному Богу ведомо, - подумав, отвечал Архаров. А каяться не стал - как-то странно было бы каяться в деловитом исполнении своих обязанностей. Так он решил.

Отец Никон покивал - и решил оставить это в ведении исключительно Господа Бога.

Архаров обнаружил батюшку у свечного ящика, в облачении, занятого какими-то умствеными расчетами. Он вдруг сообразил - только что окончилось богослужение. Опять, выходит, пропустил. Хоть приставь к самому себе служителя, дабы напоминать о христианских обязанностях.

Увидев обер-полицмейстера, священник тут же направился ему навстречу. Он гордился, что храм самолично избрала такая заметная персона.

–  Мне большая свечка нужна, - сказал Архаров, подойдя под благословение и получив его.
– Поставлю своему угоднику…

–  Как оно там?
– осторожно спросил отец Никон. Он знал, что Архаров не больно-то любит пересказывать полученные из столицы сведения.

–  А, кажись, одолеваем маркиза Пугачева.

–  Слава те Господи. Молебен бы отслужить?

Архаров выбрал толстую, чуть ли не аршинную свечку, взвесил ее на ладони, усмехнулся.

–  Можно и молебен. А что, честный отче, значит имя Памфилий?

Отец Никон задумался.

–  Коли по слогам разобрать - то «общий любимчик» получается…

–  «Общий любовник», - вдруг осознав слог «фил», поправил Архаров. Они взглянули друг на друга - и оба еле удержали смех.

–  А кто таков?
– бесстрашно спросил отец Никон, давно зная архаровскую страсть выводить особенности нрава из имени.

–  То-то и оно, что налетчик с большой дороги. С Владимирского тракта, отче. И что бы сие значило?

Архаров направился в придел Николая-чудотворца, уверенно пошел к образу в новом серебряном окладе. Этот оклад он сам оплатил в прошлом году, когда удалось изловить шайку карточных шулеров.

–  Статочно, вожак, - вдруг сказал священник.
– Ибо сей слог применим и к дружеству. «Общий друг» - то бишь, все ему, как умеют, служат.

–  Точно…

Они переглянулись - сейчас их объединяло не просто общее пристрастие к именослову, на посторонний взгляд забавное и даже глуповатое, и не желание батюшки угодить знатному прихожанину, подстроясь под его причуду.

Их мысль объединила - совместная догадка, и то, что зародилась она в голове у одного, а высказал ее вслух другой, значило, что догадка, скорее всего, верная.

Огромная зажженная свеча с трудом полезла в забитый воском подсвечник. Архаров установил ее и обратился к своему угоднику простыми словами. Да и не словами, возможно - а желанием всей души, чтобы поскорее кончилась суета вокруг самозванца, чтобы его изловили наконец!

Вдруг Архаров вспомнил важное…

–  Ты, отец Никон, не уходи, я сейчас Сеньку с бумажкой пришлю. Надобно поскорее отслужить панихиду о невинно убиенных.

–  Да, разумеется, - согласился священник.
– Но, может, завтра?

–  Сегодня.

С тем Архаров и поспешил прочь.

Дома он первым делом призвал Матвея.

Тот доложил - все спят!

Спала девочка Анюта, которой он, как и Клаварошу, прописал молоко с опиумной настойкой. Спал Левушка - как приехал, так и повалился, его нашли в Анютиной комнате, в кресле возле постели. Спал безымянный немец, которому дед Кукша на сей раз дергал руки, поворачивая их в суставах, и, кажется, даже тянул его за уши. Об этом Матвею донесли бабы - Настасья и Аксинья, присматривавшие за немцем, самого доктора костоправ и близко бы во время лечения не подпустил.

–  Но консилиум я все же соберу! Сей случай достоин изучения - человеку давно пора окочуриться, он же все живет, - так закончил доктор свой рапорт.
– А теперь и мне бы недурственно…

–  Чего тебе недурственно?
– насупившись, спросил Архаров, готовый тут же высказать все, что думает о запойных докторах.

–  Вздремнуть!

Но, зная норов приятеля, Архаров позвал Меркурия Ивановича и поручил ему уложить доктора в комнате третьего жилья и убедиться, что заснул, а не пойдет на поварню выпрашивать наливочки у «черной» кухарки Аксиньи. Такое за ним водилось.