Чтение онлайн

–  Куда торопишься?
– спросил ошалевший от Дунькиного наскока Устин.

Тут он и получил подарочек.

–  Я ролю учить еду! Меня на театре играть зовут! И не стой на дороге!

Оттолкнув Устина, Дунька побежала к саням.

–  Господи!… Опомнись!…

Устин догнал ее и заговорил чуть ли не со слезами:

–  Авдотьюшка, голубушка, не губи душу, опомнись, одумайся, грешно это - себя с подмостков казать, грешно - себя другим человеком воображать…

Дунька добежала до саней и, держась за их резную спинку, повернулась к Устину.

–  А шел бы ты, детинушка…

–  Грешно на подмостках страстями распаляться!
– продолжал Устин, готовый на коленях умолять ее отступиться от затеи.
– Авдотьюшка, свет мой ясный, ты же в ад попадешь!

Дунька страсть как не любила, когда ей за ее вольную жизнь такое сулили, и в ответ также послала Устина - но отнюдь не в ад…

С тем и укатила.

–  Это бес в тебе сидит, бес!
– опомнившись, закричал вслед Устин.
– Это бес слова выговаривает!…

Сколько случилось рядом прохожих - всех хохот разобрал.

Устин стоял, как оплеванный. Кто-то его похлопал по плечу, кто-то добродушно отругал - нашел же ты, детинушка, место с девкой разбираться… Устин вздохнул и поплелся в полицейскую контору, по дороге твердя молитвы, чтобы взъерошенная обиженная душа угомонилась. Но как-то так, невзначай, он проскочил мимо Рязанского подворья и понесся прямиком к Сретенскому монастырю. Ноги сами вели в маленький храм Марии Египетской.

Тут, как всегда, было полным-полно богомольцев, горели большие свечи, поставленные по обету - может, теми отцами-матерями, чьих дочек удалось спасти от театрального соблазна. Перед ракой с мощами Устин опустился на колени и, вздохнув, обратился с мысленной мольбой.

–  А хочешь, я тебе лоскуток дам?
– прошептал в ухо радостный от сознания доброго дела голос.
– Мы к ковчежцу лоскутки кладем, они запахом напитываются, носить с собой хорошо, или под образа класть, или к больному месту…

Устин повернулся и увидел румяного инока - отца Аффония.

–  Как хорошо, что встретились, - радостно отвечал он.
– Дай непременно…

И вновь вернулся к молитве, а инок отошел в сторонку, чтобы не мешать. И все время, обращаясь к преподобной, Устин чувствовал его присутствие - словно бы отец Аффоний охранял его от тех оголтелых богомольцев, что норовят всех распихать - лишь бы самому поближе к святыне на коленки грохнуться.

От этого душе стало вольготно и она ощутила молитву как единственный способ своего существования. С Устином такое случалось, он знал это блаженство и знал также, что его насильно не удержишь, а надобно в него просто погрузиться и ни о чем не задумываться…

Когда молитвенное пламя души стало иссякать, Устин не дожидался пустоты в голове и в душе - пустоты, тут же заполняемой ненужными и нелепыми здесь, в храме, мыслями, а встал и, перекрестясь в последний раз, отошел, храня в себе некую радостную недосказанность, ощущение ниточки, все еще связывающей его с серебряным ковчежцем.

–  А ты хорошо молишься, истово, стоишь перед Господом, как свечечка зажженная, - сказал отец Аффоний.
– Вижу, беда у тебя. Что за беда? Поделись! Глядишь, и вместе о ней помолимся.

Устин только вздохнул. Стыдно было признаваться добросердечному иноку, что молился о спасении души гулящей девки. Подумав так, Устин тут же ужаснулся своему нечестию - кто дал ему право судить Дуньку? Молиться о Дуньке - да, но судить ее Христос не велел. Довольно вспомнить притчу о блуднице, кою чуть не побили камнями.

–  Ты лоскуток мне обещал, честный отче, - напомнил он.

–  А пойдем в келейку, - пригласил отец Аффоний.

В келейке было так хорошо - ввек бы не уходил. Два ложа узеньких, два столика и полочка из доски, на которых душеспасительные книги, Псалтирь, молитвословы, образки всюду, пузырьки с целебным маслом на другой полочке, особый запах - благостный, легкий. И тепло, так тепло - душа совсем согрелась и оттаяла.

–  Обитель у нас скудная, но кельи каменные, - сказал отец Аффоний.
– Государыня монашествующих не чтит, как раньше государи чтили. Обитель заштатная, сами без всякой помощи кормимся. От монастырского дохода у нас - общая трапеза, и только. А прочее, рясу, сапоги, утварь нужную, на собственные средства покупаем - от треб и трудоделания. Ничего, Господь милостив - не голодаем.

Он взял с полочки лоскуток, приложился к нему, протянул - Устин принял в обе руки, тоже приложился (запах оказался слаб, совершенно неуловим) и спрятал за пазуху.

–  Много ли вас тут, честный отче?

–  Мало. Потому и живем просторно. Отец архимандрит, нас, иеромонахов, шестеро, еще четыре иеродиакона, а послушников - с десяток, да еще трудники приходят - потрудиться во славу Божию. Ты не желаешь ли?

–  Желаю, - сказал Устин, вдруг поняв, что коли Господь послал ему отца Аффония - то ведь сие промыслительно. Недаром его имя означает «изобилие» - значит, на молитву Устина будет отвечено изобильно, главное теперь - слушать румяного инока и поступать по его слову.

–  А где ты ныне, чем занимаешься?

Сей вопрос застал Устина врасплох. Признаваться иноку, что служишь в полиции? Да со стыда же сгореть можно!

–  Архаровец, что ли?
– спросит отец Аффоний и отшатнется, крестясь и плюясь…

–  Без дела я… - пробормотал Устин.

–  Ты же при Всехсвятском на Кулишках был?… - вспомнил отец Аффоний.

Устин вздохнул и повесил голову. Еще только недоставало рассказывать все приключения…

Мудрый инок не стал докапываться. И соблазнять радостями монашеского жития не стал. Знал, видать, что семя брошено - а ни одно семя раньше положенного ему срока в земле не разбухнет и ростка не даст, хоть ты перед ним на коленях стой. Еще потолковал о божественном, показал образки из самого Иерусалима, на том и расстались - отцу Аффонию пора настала идти в храм читать Псалтирь.

Устин, совсем потеряв счет времени, поплелся к Рязанскому подворью, а там ждала неприятность в лице старика Дементьева.

–  Тебя, сукина сына, всего на час какой отпустили!
– кричал старый канцелярист.
– А ты два часа Бог весть где пропадаешь! Тебе бы денно и нощно тут сидеть, почерк правильный ставить! А ты шастаешь незнамо где! Раньше-то в приказах и писцов, и подьячих веревками к скамьям привязывали! Избаловал тебя, идола, господин Архаров! Ничего - у нас еще господин Шварц есть!

Все опять было очень плохо…

Старик Дементьев выхватил из Устиновых рук тетрадь с записями.

–  А что я говорил! Ты как пишешь? Срам кому показать! Кто же так «веди» пишет? А это что за каракуля? Когда ж ты «како» выучишься писать двумя черточками?! Мартышка ученая - и та бы уж давно писала!

Вот «мартышки» Устин и не выдержал!

Выхватив у старика Дементьева тетрадь, он тут же, при остолбеневших архаровцах изорвал ее в клочья и, рыдая, побежал к кабинету обер-полицмейстера.