Чтение онлайн

–  Николай Петрович, да вам хоть ведомо, сколько он понаписал?!

–  Бери корзину, пошел вон. Абросимов тебя в канцелярии посадит. Ищи крамолу.

–  Только в корзине?
– с надеждой спросил Саша и, увидев недовольство на архаровской физиономии, тут же исчез за дверью.

–  Шварца ко мне!
– пока дверь не закрылась, заорал Архаров.

Немец явился не сразу.

–  Как там налетчики?

–  Как вы, сударь, велели, - пока с пристрастием не допрашивали, а с одним господин Тучков… как бы поточнее выразиться…

–  Говори, как есть, черная душа.

–  Сопли на розовой водице разводит.

–  При первом допросе сознался хоть один, что убили помещика с семьей?

–  Врут немилосердно. Дураки, сударь. И не сговорились, чтобы всем про одно врать.

–  Как же они объясняют свое нахождение в Измайлове?

–  А по-дурацки, сударь, - заблудились. Ехали к барину из деревеньки, везли припасы. Кто-то не туда им путь указал. Извольте приказать, чтобы с пристрастием.

Архаров вздохнул.

–  Не хочу, чтобы Тучков в нижний подвал лазил. Ему там делать нечего.

–  И не полезет. Там за ним Щербачов записывает, так я из его тетрадки вопросы господина Тучкова перепишу.

–  Сперва покажи-ка мне.

–  Как изволите, сударь.

Левушку как можно деликатнее отстранили от допроса - Архаров позвал его обедать, а потом отправил домой, к Анюте, которой общество братца было необходимо. Шварц принес вопросы, выбранные из записей Щербачова, и Архаров взялся их изучать, читая вполголоса, потому что одними глазами - как-то невнятно выходило, взгляд сам перепрыгивал через плохо читаемые слова.

–  «Кто из вас выходил навстречу саням, кои на вторую после грабежа ночь на остров приезжали? Видал ли ты тех людей, что вышли из саней? Знаешь ли что о тех людях? Кто был в санях? Слышал ли его голос, а коли слышал, так стар он или молод…», - добравшись до этого места Архаров, решив, что и так довольно себя утрудил, отдал тетрадку Шварцу.
– Карл Иванович, хоть лбом о стенку бейся, а добудь о тех санях сведений!

–  Горячи вы, сударь, больно.

Впервые за всю службу обер-полицмейстером Архаров услышал такое от Шварца.

–  Это ты мне, черная душа?

–  Они могут ничего не знать. А Кондратий у меня суров - то из них выбьет, чего в натуре не было и быть не могло. В подобных случаях, сударь, такое порой говорят, лишь бы допрос хоть на сутки прекратить, - вы и не поверите.

–  Ваня… - вдруг сказал Архаров.
– Ваня Носатый… Он же сам налетчиком был…

–  Да, каторжник он у нас знатный, - согласился Шварц.
– Я понял, сударь, сие дело передам в Ванины руки. Он догадается, о чем спрашивать, чтобы вранья поменее было.

Положив тетрадку с Левушкиными вопросами, он коротко поклонился и вышел из кабинета. Архаров усмехнулся - Ваня входил в число его любимцев. Огромный, с изуродованным лицом, злой на язык, тяжелый на руку, он целыми днями жил в подвалах, верхнем и нижнем, как цепной медведь на заднем дворе, и Архаров из-за этого даже сердился - Ваня был неглуп и мог бы принести больше пользы в рядах архаровцев, а не шварцевских кнутобойц. Но навязывать этому человеку свою волю обер-полицмейстер не желал - он сам бы удивился, коли бы кто ему сказал, что он уважает Ваню Носатого. У бывшего каторжника было, рассуждая возвышенно, особое понятие о чести и достоинстве - он не желал позорить своей рожей Рязанское подворье.

А рассуждая попроще - то в прежней жизни Ваня был в своих каторжных чинах, имел вес, любил командовать, и на чумном бастионе сразу же стал за старшего, с чем и гарнизонные солдаты считались. Тут же он старшим быть не мог - да и уйти никуда не мог, потому что сам выбрал Архарова в вожаки, никто его силком не гнал в ту ночь, когда приступом брали ховринский особняк, драться на стороне власти против мародеров. Он так решил - а слово свое ценил дорого. Вот потому и отсиживался внизу - от в некоторой степени уязвленного самолюбия.

Мысль доверить Ване допрос полностью обрадовала Архарова - он видел в этом некое поощрение, возможность подняться на более высокую ступеньку лубянской лестницы. Ему нравилось распоряжаться на этой лестнице, расставлять на ней людей сообразно их талантам, трудолюбию и надежности. И тщательно взвешивать свою благосклонность ему тоже нравилось - хоть в гневе он мог дать волю кулакам, не соразмеряя своей силы с обстоятельствами.

Архаров решил пройтись, выбрался из-за огромного письменного стола, крытого красным сукном, размял косточки - потянулся, подняв обе руки вверх, как его научил Матвей; потом распростер их крестообразно, как будто распихивал две стенки в коридоре; наконец свел вместе лопатки. Ноги, обычно спрятанные под столом, были в валенках - после бессонной ночи он мерз, а в такое трудное время валяться дома, страдая соплями, считал недопустимым.

Пошел же Архаров в канцелярию - искать Сашу. Тот честно сидел в углу, у ног стояла корзинка, рядом с ней - чернильница, за ухом торчало перо - Саша трудился.

–  Каково крамола поживает?
– спросил Архаров.

–  Николай Петрович, коли она тут и есть, то весьма неосуществимая, - Саша показал ему раскрытую книжицу.

–  И в чем же загвоздка?
– спросил Архаров.

–  Да там все про равенство, как будто оно в свете бывает. Что помещик и крестьянин одинаково должны кашу есть и квасом запивать.

–  Еще.

–  Еще сны и мечтания. Как было бы прекрасно, кабы приказные дела быстро решали, а судьи взяток не брали.

–  Так. А умное что было?
– усмехнувшись, полюбопытствовал Архаров.
– Должно же быть.

Что-то больно много суеты развел вокруг себя господин Сумароков - и в Архарове проснулась обычная его живая и деятельная подозрительность. Он, как те псы, о которых рассказывал покойный дед, и нижним, и верхним нюхом чуял опасность - хотя на поверхности она не наблюдалась, на поверхности наблюдались благоглупости.

–  Было вроде.

Саша взял сумароковский журнал и прочитал вслух:

–  «В моде ныне суконные заводы, но полезны ли они земледелию? Не только суконные дворянские заводы, но и сами лионские шелковые ткания, по мнению отличных рассмотрителей Франции, меньше земледелия обогащения приносят. А Россия паче всего на земледелие уповати должна, имея пространные поля, а по пространству земли не весьма довольно поселян. Тамо полезны заводы, где мало земли и много крестьян».

–  Стало быть, господин Сумароков жить нас учит, - сделал вывод Архаров.