Чтение онлайн

Он этого слова не сказал.

Так началось прощание Терезы Виллье с Москвой - началось внутренним спором с московским обер-полицмейстером. «Я не могла ничего сказать, потому что меня послали выпытывать у вас, сударь, как ведется охота на парижских картежников, - объяснила Тереза Архарову свое молчание.
– Немалые деньги были хорошим предлогом для такой беседы, моя благодарность переросла бы в ненавязчивые расспросы, и я вовремя бы поправила кружева на груди, показав гладкую смугловатую кожу. Вы же Бог весть что подумали… так для чего же вы послали мне те векселя?… Вы полагали, что с их помощью я смогу удержать в руках своего любовника?…»

Архаров, понятное дело, не отвечал.

«А теперь я уезжаю, - продолжала Тереза, - и никогда не узнаю, что это означало. И никогда не скажу вам, сударь, даже простого «благодарю», потому что мне просто стыдно смотреть вам в глаза, меня присылали к вам выведывать и вынюхивать, слава Господу, давшему мне тогда силы уйти…»

Вдруг вспомнился Левушка - как он, отдав векселя, уезжал по Ильинке, а она глядела вслед.

«Второго такого утра я не переживу, - сказала неизвестно кому Тереза.
– И ни одна женщина не пережила бы…»

В то утро начались дни, заполненные одним - прощанием с Мишелем. Он окончательно скрылся из жизни Терезы вместе со своим подозрительным приятелем. Проводив Левушку, вернувшись в лавку и не найдя там Мишеля, Тереза поняла: вот уж на сей раз - навеки.

Вплоть до осени она приучала себя к этому «навеки». Всю зиму она пребывала в пасмурном состоянии «навеки», и даже весна не обрадовала ее.

А коли так - чего еще ждать в Москве, где она не живет полноценной жизнью - где она лишь застряла, вот именно - застряла, хотя нужно было бежать сразу, не раздумывая! На следующий день после того, как исчез, не прощаясь, Мишель!

И пусть бы осталось за спиной все вместе - и город, где на неведомом кладбище лежит сестра Мариэтта, и воспоминания, встающие поперек пути, стоит лишь подумать о чем-то новом и радостном.

Тереза решилась. И тут же выругала себя за промедление.

Прожив в России десять лет, Тереза знала, что тут зима - наилучшее время для путешествий. Сани быстро несутся от одной почтовой станции к другой, не подскакивая на ухабах, как дорожная карета, и никакой пыли, никакой слякоти, никаких луж, в которых колеса вязнут по ступицу. Сесть в сани, хорошенько закутаться, зажмуриться…

А через месяц открыть глаза и ахнуть - Париж!

Теперь же путешественницу ждут и пыль, и слякоть, и ухабы. Впрочем, так ей и надо…

Со всем пылом души Тереза взялась за сборы. Но не столько увязывала и укладывала вещи, сколько бегала к Лелуарше. Та, поняв, что бывшая соперница спешит, принялась, разумеется сбивать цену. А многое из товара сочла немодным и пригодным только для замоскворецких дьячих. Тереза и сама знала, что модные оттенки лент устаревают с неслыханной быстротой, она и сама бы не отделала себе чепец ленточкой, залежавшейся с лета и даже с осени. Но Лелуарша еще и новую блажь придумала - принялась врать, будто дорогой товар ей тоже без надобности, он слишком долго ждет своего покупателя, у нее самой такого добра полно, что не знаешь, как его с рук сбыть.

Тереза растерялась.

До сих пор она вела свои дела, не слишком ссорясь с товарками. Те француженки, что поселились на Ильинке, подругами не были, но по-приятельски забегали в гости полакомиться конфектами или крендельками, выпить вина, закусить бисквитами. Теперь же из-под ангельской улыбки вылезла весьма хищная и зубастая мордочка. Слишком поздно Тереза догадалась, что Лелуарше нужно было лгать, лгать напропалую - изобрести причину, по которой надобно избавиться от части товара без суеты.

Будь она по натуре более склонна к коммерции, будь она хитрее - смогла бы, то наступая, то идя на попятный, договориться с Лелуаршей на своих условиях. Ведь и та была не в лучшем положении. Ведь и той предстоял, судя по всему, спешный отъезд. А в таких обстоятельств лучше брать с собой товар дорогой и много места не занимающий - вроде часов с эмалевой крышкой, на которой искусно изображено похищение Европы. И на фальшивые жалобы, будто бы эмали не в цене, Тереза могла бы возразить жестко: коли так, она сама спустит цену и продаст эти часы кому-то из постоянных своих покупательниц.

Но Терезу захватила мысль о побеге из Москвы, который странным образом увязался в голове с мыслью о музыке. Ей вдруг показалось, что в другом месте и в другое время года она вернет себе прежнее состояние души, давнее, девическое, главное же - покинуть Москву.

Наконец они с Лелуаршей пришли к соглашению и прозвучала цифра - за весь товар, что оставался в лавке, Тереза получит тысячу двести тридцать рублей. Она знала, что этого мало, что Лелуарша ее бесстыже надувает, но устала от торговли и согласилась.

Выйдя из лавки мадам Лелуар на Ильинку, Тереза встала в задумчивости - к себе идти не хотелось, там ей уже не принадлежало ничего, мебель она обещала оставить Катиш и так расплатиться с девушкой, а срок, на который сняла помещение, подходил к концу.

Печально ей сделалось - хоть плачь. Десять лет жизни стремительно улетали в пустоту. Десять лет, проведенные даже не в государстве Россия, не в городе Москва, а в помещениях, убранных то побогаче, то победнее, из коих она крайне редко выходила на улицу. Тереза даже не знала, что в какой стороне. Именно поэтому ей захотелось хоть издали взглянуть на ховринский особняк - проститься с единственным местом, где она была так отчаянно счастлива и так беспредельно несчастна.

Тереза знала, что особняк находится в Зарядье, знала также, что до Зарядья можно дойти по широкому переулку, пересекающему Ильинку. И она пошла, ни у кого не спрашивая дороги, пошла, зная, что в последний раз вот так ходит пешком по Москве. Ей казалось, что даже ежели, увидев тот дом в Псковском переулке, она прямо на морозе разрыдается - все равно от этого ей сделается лучше и легче.

Прощание должно было стать настоящим прощанием, торжественным и возвышенным - как кода в сонате. А не впопыхах, когда несут и укладывают узлы, привязывают сзади сундук, когда соседки вручают гостинца на дорожку и желают счастливого пути.

Эти торжественность и возвышенность момента до того затуманили Терезе голову, что она не заметила толпы, катившейся прямо к ней, гомоня на все лады - тоже своего рода музыкальное явление эта московская возмущенная толпа!
– и, получив толчок в плечо, еле удержалась на ногах.

–  А ты ее в подвал, в подвал, к душегубу!
– услышала Тереза.
– Сгиньте, сволочи! Дорогу! Ахти мне, ноженька моя! Тетка не виновата! Убью! Он сам мне дал!…

Все это звучало разом, яростно и буйно, толпа единым тяжелым многоногим телом протопотала мимо Терезы и вдруг встала.