Чтение онлайн

Она сжалилась надъ нимъ, просила заходить въ ихъ домъ, общала познакомить съ мужемъ. Такъ началось знакомство и Кречетовъ сдлался другомъ дома блондинки и ея мужа, началъ часто бывать у нихъ.

Мужъ блондинки, молодой еще чиновникъ, кончившій университетъ лтъ десять тому назадъ и занимавшій должность секретаря въ сенат, страстно любилъ свою жену, — она была для него единственною утхой посл службы. Какъ усердный чиновникъ, онъ страдалъ геморроемъ, былъ раздражителенъ, вспыльчивъ и грубоватъ, хотя слылъ за безукоризненно-честнаго человка. Онъ ревновалъ свою жену и въ ихъ дом почти никто не бывалъ; но некрасивое лицо Кречетова, его доброта, искренняя некрасивая улыбка, его сильное желаніе услужить чмъ только можно — подкупили къ нему чиновника и не возбуждали въ немъ ревности.

Такъ прошло нсколько мсяцевъ. Кречетовъ по-прежнему любилъ блондинку и не добивался ея любви; но за то въ ней явилась мягкость, жалость къ нему. Онъ длаетъ для нихъ много, очень много своими средствами, никогда не требуя благодарности, даже стсняясь ею, и добрая блондинка сперва ласково шутила надъ его некрасивостью, добротою и наивностью, потомъ стала жалть его, потомъ однажды поправила и погладила его волосы, потомъ шутя заставила поцловать ея руку, потомъ сама поцловала его и… Но вдь онъ такъ добръ, до глупости добръ; притомъ она не любила его, а только горячо поблагодарила, — поблагодарила какъ женщина, въ которую влюбленъ добрый мужчина, къ которому она привыкла, который развлекаетъ ее въ длинные осенніе вечера, когда мужъ поздно, въ одиннадцатомъ часу вечера, возвращается изъ департамента.

Былъ темный, дождливый, осенній вечеръ. Втеръ сильно бушевалъ, заглушалъ уличный шумъ и заунывно доносился въ комнаты. Кречетовъ сидлъ на диван, обнявъ блондинку, а она склонила голову на его плечо. На стол въ полсвта горла лампа, въ комнат было темновато, на улиц завывалъ втеръ. Они молчали. Онъ мллъ отъ любви и блаженства, которое она даетъ ему уже около мсяца, а она думала, что хотя онъ и очень некрасивъ, но онъ опьяняетъ ее своею первою, страстною любовью и ей пріятне ласкать его, чмъ очень красиваго мужа, котораго она, однако, любитъ по-прежнему и будетъ его одного любить. Кречетовъ смшонъ, и она не любила и не любитъ его, онъ только опьяняетъ ее, беретъ, уноситъ и длаетъ съ нею то же, что и мужъ… Да, да, она не любитъ Кречетова, а любятъ только мужа…

Она бросается на шею мужа, появившагося нежданно въ дверяхъ. Она плачетъ, цлуетъ его и какъ горлинка воркуетъ:

— Я только тебя, тебя, мой милый, хорошій, только тебя люблю. Я не люблю его. Онъ — уродъ, онъ хватаетъ меня, цлуетъ, длаетъ пьяной и уноситъ… Я теряю разсудокъ. Дорогой мой, мужъ мой, я тебя только люблю! Я не хочу его любить. Онъ — уродъ, онъ смшной! — И она цлуетъ и мочитъ слезами руки мужа, его лицо, его грудь сквозь рубашку.

— Какой вы подлецъ, милостивый государь!.. Вонъ, или я васъ вышвырну за окошко! — крикнулъ мужъ блондинки.

Кречетовъ былъ какъ во сн, но „подлецъ“, „вонъ“ и „вышвырну“ возвращаютъ его, всегда пугавшагося крику и руготни, къ дйствительности.

— Теб… говорю: вонъ! — слышитъ онъ отчетливо крикъ мужа блондинки и, безъ шляпы, безъ пальто, робко идетъ къ двери, спускается по лстниц, выходитъ на дворъ и останавливается посреди его. Онъ простоялъ нсколько минутъ безъ мыслей, съ совершенно подавленною головою. Дождь мочилъ его, холодъ освжалъ его голову, а вьюга, какъ музыка, успокоивала его умъ.

„Такъ она меня не любитъ! — думаетъ онъ. — Она играла мною, обманывала меня!.. Да за что же все это?… Что я сдлалъ?… Я — уродъ… Я — смшонъ…“ и онъ бросился бжать къ воротамъ.

— Куда это, баринъ, безъ шапки? Чуть съ ногъ не сшибли, — говоритъ дворникъ, хватая Кречетова, который, какъ сумасшедшій, набжалъ на него.

— Пустите, пустите! Я не долженъ жить, мн умереть, утопиться нужно, — въ бреду бормоталъ Кречетовъ.

Дворникъ не пустилъ его, отвелъ на квартиру, и онъ чрезъ часъ лежалъ въ сильной горячк. Его лчилъ лучшій докторъ, но изъ товарищей никто не навщалъ его, не навщала его и блондинка. Ей жалко было его уже и тогда, когда мужъ кричалъ на него, но она боялась мужа и не навщала больнаго. Она не сказала мужу, что у ней съ Кречетовымъ была связь.

— Онъ только цловалъ меня, объяснялся въ любви, — говорила она мужу, смотря прямо въ глаза, а сама думала: „Я вдь не виновата, я не хотла, это нечаянно… Я скажу священнику на духу и Богъ проститъ меня…“

Выздороввъ, Кречетовъ дрался съ мужемъ блондинки на дуэли. Мужъ блондинки стрлялъ первый и шальная пуля его пистолета попала Кречетову въ руку, что не мало удивило мужа блондинки, такъ какъ онъ первый разъ во всю свою жизнь держалъ пистолетъ въ рукахъ. Удачный выстрлъ такъ его удивилъ, что онъ гордо стоялъ и прямо смотрлъ на противника, когда тотъ цлился въ него. И вдругъ онъ удивился еще боле и вскрикнулъ:

— Что вы длаете?

Кречетовъ выстрлилъ себ въ грудъ.

Дуэль осталась тайно. Раны Кречетова оказались опасными, но счастливыми, такъ никъ „существенные механизмы организма не были въ территоріи вліянія пуль“, какъ заявилъ лчившій его докторъ. Чрезъ полгода Кречетовъ перемнилъ квартиру и по-старому ходилъ въ университетъ, занимался, только сталъ угрюмъ, лицо его было постоянно надутымъ, рчь его стала зла.

Въ конц шестидесятыхъ годовъ онъ кончилъ курсъ кандидатомъ и, подъ вліяніемъ шума и говора того времени, похалъ въ деревню. Въ 1863 году онъ бросилъ съ отвращеніемъ „деревню“ и ухалъ за границу, гд слушалъ курсъ естественныхъ наукъ въ одномъ изъ германскихъ университетовъ. Изъ-за границы онъ вернулся опять въ деревню, подъ вліяніемъ шума и говора о появившемся на Руси земств. Онъ съ тхъ поръ постоянно зажилъ въ имніи, недалеко отъ узднаго города, въ который онъ здилъ каждый день, какъ членъ уздной управы. Прізжая въ мсяцъ раза три-четыре въ С-нскъ по длахъ земства, онъ любилъ бывать у Рымниныхъ. Катерину Дмитріевну онъ засталъ еще въ коротенькомъ платьиц и почти съ плоскою грудью, но она нравилась ему и тогда, какъ бойкая, умная и хорошенькая дитя-двочка, совершенно не похожая на коварный предметъ его московской любви. То была блондинка — кругленькая, румяная и улыбающаяся, какъ херувимъ, а эта была брюнетка, худощава, бойка, но серьезна и въ ея глазахъ свтились мысль, умъ, любознательность… Нравилась ему Катерина Дмитріевна еще двочкой, а когда она превратилась въ двушку, онъ уже полюбилъ ее и, какъ казалось ему, полюбилъ спокойно, умомъ и сердцемъ вмст,- полюбилъ не только за ея красоту; но и за ея умъ, за ея доброту, искренность, полное отсутствіе кокетства. Онъ не хотлъ говорить ей о своихъ чувствахъ до тхъ поръ, пока не явятся сами собой; между ею и имъ дружба, откровенность, глубокое уваженіе; но, какъ читатель видлъ, онъ не выдержалъ и объяснился вгь любви ране, когда еще не было дружбы между ею и имъ.

„Она меня не любитъ, — думалъ онъ, возвращаясь отъ Рымниныхъ посл любовнаго объясненія. — Я — уродъ, но у меня проницательный взглядъ… Право, я сталъ другимъ. Тогда, какъ Отелло, я волновался, на дуэли дрался, топиться и стрляться хотлъ… Боже, сколько глупостей!.. А теперь спокойно разсуждаю, хоть на душ и тяжело… Я люблю ее не за одну красоту, но и за ужъ за добрую душу… Я отъ души буду радоваться ея семейному счастію. Съ другимъ… Семейное счастіе не для меня“, вздохнувъ закончилъ онъ и безъ мыслей зашагалъ къ своей квартир.

Ирина Андреевна въ девятомъ часу вечера вышла изъ дома дивизионнаго, генерала и неторопливою походкой направилась къ городскому саду. Она почти ни о чемъ не думала, была спокойна, какъ тиха и спокойна была ночь, и, какъ блдный, отраженный, не самостоятельный свтъ луны ночи, были блдны и неопредленны отрывки мыслей въ ея голов. Какъ солнце, жгла и горла въ ея голов мысль о продаж самой себя, воспламеняла ея глаза, усиленно заставляла трепетать и болзненно сжиматься ея сердце, ломать нервно руки и то надяться на счастіе и блаженство впереди, то вздрагивать и чуть не падать въ обморокъ отъ могущихъ произойти послдствій продажной любви. Но какъ солнце, пройдя свой дневной путь, картинно, не жарко склоняется къ закату, поиграетъ у горизонта и спрячется наконецъ, а ночью только на лун блеститъ и отражается его свтъ, — такъ и Ирина Андреевна, посл страшнаго напряженія мыслей и тревоги отъ нихъ, теперь шла спокойно и въ ея головк шевелились только обрывки прежнихъ мыслей, — шевелились тихо, блдно, какъ лунный свтъ блдно отражаетъ солнце. И смотрли ея темные бархатные глаза спокойно и нжно, и были чуть-чуть зарумянившись ея щеки, и ровна, плавна была ея походка, и беззаботно поворачивалась ея головка направо и налво.

Она вошла въ Городской садъ. „Его еще нтъ, — думаетъ она, идя по условленной алле. — Это хорошо. Если онъ уважаетъ меня и себя, онъ не долженъ придти первымъ. Онъ долженъ знать, что я въ тревог и должна успокоить себя… Это доказываетъ его умъ, умнье сдерживать свои чувства… „Какъ я его обрадую, какъ я его обрадую!“ — вспоминаетъ она слова полицеймейстера и улыбается.

„Стараго, уродливаго, трясущагося старца я бы никогда не полюбила, за милліоны не была бы его любовницей. Фи, гадость!“ подумала она и, вмсто старца, образъ губернатора мелькаетъ предъ ней, и въ ея головк начали рисоваться игривыя, пикантныя, но не чуждыя поэзіи и любви, сцены. Она любитъ его, какъ героиня романа, она видитъ въ немъ героя, который обворожилъ ея душу, наполнилъ мыслію о себ ея головку, своею нжностью и горячею страстью заставилъ искренно биться горячо и скоро ея сердце, — и румянецъ, румянецъ волненія неиспытавшаго любви сердца, покрываетъ ея хорошенькія щечки, а ея бархатные глаза невольно потупляются стыдливо въ землю.