Чтение онлайн

Итак, имея априорное рассудочное происхождение, "принципы сообразности" нуждаются в то же время в законосообразном опыте как необходимом условии их применения, так как a priori их истинность не может быть доказана. Поскольку наш опыт действительно законосообразен, данные принципы применимы к его предметам и, стало быть, объективно значимы по отношению к явлениям (XVII: 362, 383). Из тех же особенностей "принципов сообразности" вытекает, что область их возможного применения не простирается дальше предметов опыта (XVII: 362). Размышляя над природой одного из "принципов сообразности", Кант в 1769 году натолкнулся на любопытный вопрос: "Субстанции не изменяются, сменяются только их состояния; так предписывает разум, показывает же опыт; откуда это согласие опыта с разумом?" (XVII: 400-401).

Ясно, что этот вопрос может быть перенесен и на другие "принципы сообразности". Все они, с одной стороны, имеют рассудочное происхождение, с другой - подтверждаются опытом, хотя никак не связаны с "возможностью явлений" (XVII: 385). Так как же в самом деле получается, что опыт так хорошо соответствует априорным законам, субъективным "диспозициям" нашего рассудка? В 1769 году этот вопрос остается без ответа для Канта, хотя, судя по всему, несколько тревожит его.

Двумя годами позже подобный вопрос выведет Канта из "догматического сна" и будет решаться в трансцендентальной дедукции категорий.

В 1769 году, однако, такого эффекта нет, и этот вопрос не становится предметом специального рассмотрения. Почему? Ответ может быть только один: в 1771 году вопрос был поставлен в другом контексте и, вероятно, стал представлять опасность для системы кантовской философии из-за некоторых своих последствий, ранее не замечавшихся Кантом. Впрочем, все эти проблемы будут подробно обсуждаться в надлежащем месте.

Итак, в 1770 году Кант считает невозможным априорное познание рассудком феноменов. С другой стороны, он признает возможным рассудочное познание ноуменов, хотя вопрос о конкретных формах такого познания остается, по сути, неразработанным. Любопытно, что в дальнейшем позиция Канта диаметрально изменилась, и в трансцендентальной дедукции категорий Кант доказывал одновременно возможность априорного рассудочного познания мира явлений и невозможность такого познания по отношению к вещам, как они существуют сами по себе. В следующем разделе предстоит выявить причины, повлекшие за собой столь значительные изменения в философии Канта.

3."Пробуждение от догматического сна".

В этом параграфе надо выяснить, что произошло с кантовской философией в период с 1770 по 1772 год. В письме своему ученику и респонденту диссертации 1770 года М.Герцу от 21 февраля 1772 года Кант ставит вопросы, которые в рамках диссертации были бы просто невозможны. "Каким образом, - пишет здесь Кант - мой рассудок должен совершенно a priori сам образовывать себе понятия о предметах, которым необходимо должны соответствовать вещи, как может он установить реальные принципы их возможности, которым должен в точности соответствовать опыт и которые от опыта, однако, не зависят"? (8: 489). Из приведенного высказывания Канта следует, что рассудок способен и должен создавать априорные предписания предметам опыта, которым опыт не может не соответствовать. Между тем, согласно диссертации 1770 года, "принципы сообразности", которые только и могут служить примером подобных априорных предписаний рассудка, не обладают принудительной силой для опыта и его предметов. В противном случае они представляли бы собой априорные познания феноменов, возможность которых отрицалась Кантом. Какие же причины вызвали изменение кантовской позиции, произошедшее, ориентировочно, в 1771 году?

Информация о событиях 1771 года может быть почерпнута из "Пролегомен", а также некоторых писем и черновиков Канта. Так, в письме к И.Бернулли от 16 ноября 1781 года Кант сообщает: "В 1770 [году], посредством определенных разграничительных меток, я смог совершенно отличить чувственную [сторону] нашего познания от интеллектуальной... Однако, теперь т.е. как следует из текста письма, вскоре после написания диссертации 1770 года вопрос об источнике интеллектуальной [составляющей] нашего познания создал для меня новую и непредвиденную (unvorhergesehene) трудность" (Х: 259-260).

Получается, что позиция Канта периода диссертации имела некоторый изъян, состоявший в неудовлетворительном объяснении источника интеллектуальной, или рассудочной, составляющей "нашего познания" т.е. рассудочных понятий. Но в чем конкретно заключался этот изъян?

В письме к Герцу тоже идет речь об упущении, обнаруженном Кантом в диссертации: "Я заметил, что мне не хватает еще кое-чего существенного, что я в своих долгих метафизических исследованиях, точно также как и другие, упустил из виду и что в действительности составляет ключ ко всей тайне метафизики" (2: 487). Однако "упущение" из письма к Герцу, на первый взгляд, никак не связано с вопросом об источнике рассудочных понятий, а скорее имеет отношение к проблеме соответствия предметов и чистых понятий рассудка. По словам Канта, вопрос, "обойденный молчанием" в диссертации, в общей форме выглядит так: "как... возможно относящееся к предмету представление без воздействия этого предмета" (там же).

Вообще, не совсем понятно, какого рода трудность может возникнуть в вопросе о происхождении понятий рассудка?

Развернутый ответ на эти вопросы (что довольно неожиданно) может быть обнаружен в "Пролегоменах", точнее, в автобиографической части этого произведения, посвященной влиянию на Канта юмовской философии. По поводу влияния Юма Кант пишет: "Я охотно признаю, что напоминание (Erinnerung) Дэвида Юма было именно тем, что много лет назад впервые прервало мой догматический сон и придало моим исследованиям в области спекулятивной философии совершенно другое направление" (IV: 260; 4: 11).

Сопоставление автобиографических высказываний Канта из "Пролегомен" и текста письма к Герцу позволяет сделать вывод о том, что "пробуждение от догматического сна" произошло незадолго до создания этого письма, и что "упущение", составляющее "ключ ко всей тайне метафизики" из письма к Герцу, "непредвиденная трудность" из письма к Бернулли и "пробуждение от догматического сна" из "Пролегомен" обозначают одно и то же событие. Рассмотрим решающий аргумент.

Из письма к Герцу мы узнаем, что после того, как Кант осознал важность объяснения возможности необходимого соответствия чистых понятий рассудка и предметов, он приступил к целой серии исследований, часть из которых к февралю 1772 года была еще не завершена (2: 490). Но об одном, уже, по-видимому, полностью доведенным до конца, Кант рассказывает Герцу. Речь идет о систематизации чистых понятий разума, или рассудка, проведенной согласно принципам (2: 489). Между тем, судя по тексту "Пролегомен", именно систематизация категорий была первой кантовской реакцией на аргументы Юма, пробудившие Канта от "догматического сна" (4: 11-12). Поскольку из письма к Герцу становится ясно, что систематизация чистых понятий рассудка должна была ликвидировать упущения, обнаруженные Кантом в диссертации 1770 года, и так как систематизация же категорий была ответом на аргументы Юма, выведшие Канта из "догматического сна", то можно заключить, что "упущения", о которых говорит Кант в письме к Герцу, были замечены им при "непосредственном участии" Юма. С другой стороны, в "Пролегоменах" Кант дает понять, что юмовские аргументы напрямую затрагивали вопрос о происхождении рассудочных понятий (4: 10). Все это и означает, что "непредвиденная трудность" из письма к Бернулли, связанная с проблемой происхождения понятий рассудка, "упущение" из письма к Герцу и "пробуждение от догматического сна" действительно отсылают к одному и тому же событию, произошедшему, вероятнее всего, во второй половине 1771 года (4

).

Для выяснения деталей этого события достаточно обратиться к описанию юмовских аргументов, инициировавших "пробуждение от догматического сна". Это описание тоже находится в "Пролегоменах". Экспликация юмовских аргументов позволит выявить причины, приведшие к радикальному изменению кантовской философии в начале семидесятых годов, в частности, к возникновению проблематики трансцендентальной дедукции категорий.

План ближайших рассмотрений таков. После реконструкции юмовских аргументов, представленных в "Пролегоменах", ее корректность будет проверена эффективностью проведенного с ее помощью разбора некоторых неясных мест из письма к Герцу. Устранение неясностей будет критерием правильности предложенного истолкования. Наконец, будет показано, что аргументы, приписываемые Кантом в "Пролегоменах" Юму, действительно исходили от него. Займемся этими проблемами по порядку.

Согласно "Пролегоменам", "Юм отталкивался главным образом от... понятия связи причины и действия (Wirkung)" и "потребовал от разума, необоснованно утверждающего, будто он породил это понятие в своем лоне, ответить, по какому праву он мыслит себе, что нечто может быть таким, что благодаря его полаганию необходимо должно полагаться еще что-то другое". Юм "неопровержимо доказал, что для разума совершенно невозможно такую связь мыслить a priori и из понятий, так как эта связь содержит в себе необходимость, а между тем нельзя понять, каким образом от того, что нечто имеется, необходимо должно также быть нечто другое". Отсюда Юм сделал заключение, что "разум совершенно обманывает себя этим понятием и ошибочно принимает его за свое собственное детище, тогда как оно есть не что иное, как незаконнорожденное дитя (Bastard) воображения", "оплодотворенного опытом". Получается, что "разум совершенно не способен даже вообще мыслить подобные связи (так как в этом случае его понятия были бы просто вымыслами (Erdichtungen)), и что все его якобы a priori существующие познания суть не что иное, как обычные опыты, но неправильно обозначенные" (4: 8-9).

Приведенные цитации позволяют набросать примерную схему юмовских аргументов, оказавших столь существенное влияние на Канта. Во-первых, внимание Юма было сосредоточено на проблеме причинности. Во-вторых, Юм предпринял попытку доказать, что это понятие не может принадлежать разуму или рассудку, но возникает как незаконный продукт опыта и воображения. Мы видим, таким образом, некоторый аргумент, приводящий к заключению о нерассудочном происхождении понятия причинности. При этом надо отметить два обстоятельства. С одной стороны, очевидно, что именно вывод Юма о нерассудочном происхождении понятия причины представлял опасность для Канта и стал предметом его будущих исследований: "Вопрос был не в том, правильно ли понятие причинности, пригодно ли оно и необходимо ли для всего познания природы: в этом Юм никогда не сомневался; вопрос был в том, мыслится ли a priori это понятие разумом и имеет ли оно, таким образом, независимую от всякого опыта внутреннюю истинность... вот насчет чего Юм ожидал разъяснения. Ведь речь шла лишь о происхождении этого понятия, а не о необходимости его применения" (4: 10).