Чтение онлайн

С другой стороны, к заключению о том, что понятие причинности является продуктом воображения, Юма привела некоторая аргументация, и встает вопрос об оценке ее Кантом. Будь она для него заведомо ошибочной, вывод, сделанный Юмом на ее основании, не таил бы в себе никакой угрозы для кантовской философии и не рассматривался бы Кантом столь серьезно. Верно, однако, и обратное: если бы юмовские аргументы были, по мнению Канта, безупречными, он не смог бы заявить об "опрометчивости" и "неверности" юмовских заключений (4: 9), а также и о том, что он "отнюдь не последовал за Юмом в его выводах" (4: 11). Из всего этого следует, что аргументация Юма рассматривалась Кантом как частично верная, или верная при каких-то условиях. Об этих условиях речь впереди, сейчас же обратимся к самим аргументам и продумаем их структуру.

Судя по кантовским замечаниям из "Пролегомен", ядром аргументации Юма было утверждение, что разум не имеет никаких оснований допускать возможность необходимой связи между двумя событиями, т.е. возможность причинной связи между ними (4: 8-9). В самом деле, действие представляется как событие, необходимо следующее за отличным от него событием, причиной. Но любые два события могут быть помыслены отделенными друг от друга, и поэтому непонятно, как разум может мыслить их необходимо связанными. Все это дало Юму основание заключить, что понятие о причинной связи не может быть введено a priori (4: 9). Здесь надо сделать важное уточнение: если бы даже разум и был способен представлять подобные связи, то, поясняет Кант, они были бы "просто вымыслами" (там же). Из этого следует, что юмовские аргументы касаются не столько возможности абстрактно помыслить причинную связь между событиями, сколько доказательства возможности существования необходимо связанных событий. Если так, то аргументация Юма приобретает следующий вид: поскольку разум a priori не способен доказать возможность существования каузальных связей, понятие причины не принадлежит разуму. Далее, ясно, что доказательство возможности в данном случае может быть осуществлено только через доказательство действительности хотя бы некоторых причинных связей - иначе оно оставалось бы в рамках "вымысла". Однако поскольку оно должно быть априорным доказательством (это вытекает из самого существа проблемы), и так как для разума a priori одно событие ничем не отличается от другого, то доказательство действительного существования каузальных связей тождественно доказательству основоположения о причинности - "каждое событие имеет причину" (меньшего не дано!). Теперь аргументация Юма выглядит так: поскольку разум не способен a priori доказать основоположение о причинности, понятие причины возникает из опыта.

Проведенное уточнение структуры юмовской аргументации представляется вполне оправданным. Дело в том, что в первом издании "Критики чистого разума", вышедшем на два года раньше "Пролегомен", Кант, впервые заговаривая о влиянии Юма на свою философию, делает акцент именно на анализе Юмом основоположения о причинности (А 760, 765-767 / В 788, 793-794) и последовавшем из этого анализа выводе о нерассудочном характере данного принципа (А 766-767 / В 794-795). Вопрос же о происхождении основоположений и аналогичный вопрос о происхождении понятий для Канта тесно связаны друг с другом. И в 1770, и в 1781 году он считает, что понятия отвлечены "от присущих уму законов" (2: 289), формулировками которых являются как раз основоположения (см. XVII: 346).

Два варианта кантовского видения аргументов Юма не противоречат друг другу и могут быть сведены к единому прообразу: 1) общее положение, или большая посылка - если невозможно a priori доказать основоположение о причинности, то понятие причины возникает из опыта, 2) меньшая посылка невозможно доказать основоположение о причинности и 3) заключение - понятие причины есть продукт опыта и воображения.

Уже отмечалось, что Кант ни полностью соглашался с данным аргументом, ни полностью его отвергал. Сейчас можно конкретизировать эти выводы. Ввиду того, что Кант, по его словам, не последовал за Юмом (4: 11), очевидно, что он нашел возможность не согласиться либо с большей, либо с меньшей посылкой юмовского аргумента. Поскольку вскоре после "пробуждения от догматического сна" Кант, судя по "Пролегоменам", занялся вопросом об источнике рассудочных понятий (4: 12), он, вероятно, был согласен с большей посылкой юмовского аргумента, так как именно в ней идет речь о происхождении понятий и если отрицать ее, то непонятно, какую вообще опасность для статуса рассудочных понятий несут юмовские аргументы. Раз так, то Кант должен был отвергнуть меньшую посылку, что, как мы увидим, он и сделал, признавая, впрочем, что она сохраняет истинность при определенных условиях, а именно, когда речь в ней идет о принципе причинности по отношению к вещам вообще, или в себе (4: 437). К вопросу о том, почему Кант принял большую посылку юмовского аргумента и отверг меньшую, еще предстоит вернуться.

Стоит на мгновение задержаться на только что рассмотренном аргументе, приписываемом Кантом Юму. Исходя из всех изложенных выше соображений, именно этот аргумент вывел Канта из "догматического сна", забегая же вперед, отметим, что его большая посылка, расширенная и на другие понятия чистого рассудка, лежит в основании трансцендентальной дедукции категорий, сама же дедукция является развернутым опровержением, также расширенной, меньшей юмовской посылки. Мы, таким образом, находимся у самых истоков трансцендентальной дедукции категорий.

Последнее, правда, верно лишь при условии, что автобиографические описания Канта из "Пролегомен" и "Критики чистого разума" действительно позволяют нам перенестись в 1771 год, будучи отображением реальных событий того времени. Иными словами, возникает вопрос об исторической ценности кантовских высказываний из "Пролегомен". Кроме того, хорошо было бы найти подтверждение правильности осуществленной нами реконструкции юмовских аргументов.

Задачи эти были бы непростыми, если бы не одно существенное обстоятельство, которое позволяет разом решить обе проблемы. Дело в том, что композиция письма к Герцу от 21 февраля 1772 года (созданного, по предположению, вскоре после "пробуждения от догматического сна" под влиянием Юма) такова, что логичной она выглядит лишь при допущении корректности данной нами интерпретации кантовского видения аргументов Юма. Прояснение структуры письма будет свидетельствовать как о правильности истолкования аргументов Юма, так и об автобиографичности кантовских описаний из "Пролегомен".

Учитывая, что письмо к Герцу уже не раз затрагивалось в настоящей работе и было нашим постоянным ориентиром, выделим лишь основные его структурные моменты. Кант начинает с упоминания о трактате, который он задумал написать вскоре после диссертации 1770 года и который должен был служить продолжению ее идей - "Границы чувственности и разума" (от намерений поправить саму диссертацию Кант быстро отказался). Он планировал, что новая работа будет состоять из "теоретической" и "практической" частей. Завершая программу исследований, Кант попытался согласовать их "со всей философией и всем остальным кругом знаний" (8: 487), как вдруг: "Продумывая теоретическую часть во всем ее объеме и во взаимоотношении всех ее частей, я заметил, что мне не хватает еще кое-чего существенного, что я в своих долгих метафизических исследованиях, точно также как и другие, упустил из виду, и что в действительности составляет ключ ко всей тайне метафизики, до сих пор остававшейся еще скрытой для себя самой" (там же). Кант поясняет: "Я поставил перед собой вопрос: на чем основывается отношение того, что мы называем представлением в нас, к предмету?" (там же). В дальнейшем Кант уточняет, что речь идет о возможности для представления иметь предмет, а также о соответствии представления или понятия и предмета. Возможность этого легко объяснима в двух случаях: когда представление "содержит только тот способ, каким предмет воздействует на субъект" (там же) имеются в виду формы чувственности и необходимое соответствие им предметов чувств - или когда представление порождает предмет (как в божественном "архетипическом рассудке" - 8: 488).

Но ни один из этих случаев не имеет отношения к нашим рассудочным понятиям: "Наш рассудок через посредство своих представлений не есть причина предмета (кроме тех случаев, когда в области морали речь идет о добрых целях) , как и предмет не есть причина представлений рассудка", поскольку речь идет не о понятиях, полученных путем логической обработки данных чувств, а об априорных понятиях, т.е. реальных представлениях рассудка (там же). Иными словами, наши рассудочные понятия априорны, т.е. не порождаются предметами и, с другой стороны, не могут порождать сами вещи. Как же тогда понять возможность их соответствия с вещами (там же)? Обсуждая с разных сторон этот вопрос, который, как специально подчеркивает Кант, в диссертации 1770 года "обойден молчанием" (там же; это действительно так, ибо подобный вопрос, как мы знаем, возникал у Канта уже в 1769 году), Кант уточняет его формулировку следующим образом: "каким образом мой рассудок должен совершенно a priori сам образовывать себе понятия о предметах, которым необходимо должны соответствовать вещи, как может он установить реальные принципы их возможности, которым должен в точности соответствовать опыт и которые от опыта, однако, не зависят" (8: 489)?

Кант признает, что "этот вопрос всегда оставляет... некоторую неясность" (там же). Затем он дает краткую историко-философскую справку о том, как разные философы пытались ответить на этот вопрос, так же как на вопрос об источнике наших рассудочных понятий. Кант упрекает все подобные попытки - к примеру, подход Крузия, привлекающего понятие предустановленной гармонии (вариант Крузия упоминается Кантом и в первом по времени собственно "критическом" черновом наброске R 4275; см. также RR 4446, 4894) - в догматичности и в том, что они вращаются в порочном логическом круге (там же). После всего этого он, казалось бы, должен предложить собственное решение. То, что такое решение у Канта было, не вызывает сомнений, так как он сообщает Герцу о намерении издать теоретическую часть своего произведения "в течение ближайших трех месяцев" (8: 490).

Однако то, что по смыслу письма предлагается Кантом в качестве решения, звучит довольно странно, и эта странность еще потребует разъяснения: "Исследуя именно таким образом источники интеллектуального познания, без которых нельзя определить природу и границы метафизики, я разделил эту науку на существенно отличные друг от друга части и старался подвести трансцендентальную философию, а именно все понятия совершенно чистого разума, под определенное число категорий... так, как они сами собой распределяются по классам согласно немногим основным законам рассудка" (8: 489-490).

Изложив вкратце содержание концептуальной части знаменитого письма, присмотримся повнимательнее к его композиции. Первое, что бросается в глаза: Кант дает понять, что, размышляя над проблемой возможности необходимого соответствия предметов с нашими рассудочными понятиями, он обратился к исследованию источников рассудочного познания и систематизировал понятия трансцендентальной философии. Эта систематизация представляет собой то, что впоследствии получило название "метафизической дедукции категорий" (ср. 2: 489; В 159; А 78-80 / В 104-106; 4: 12). Метафизическая дедукция, по Канту, доказывает априорное происхождение рассудочных понятий (В 159). Однако, при самой постановке вопроса в письме к Герцу (каким образом рассудочным представлениям, не порождаемым предметами, стало быть, априорным, могут вообще соответствовать предметы?) Кант уже исходит из признания априорного происхождения этих представлений. Таким образом, вместо ожидаемого ответа на вопрос, Кант, похоже, повторяет одну из предпосылок самого вопроса! Другими словами, вместо ответа преподносится простое повторение вопроса. Это странно, если не абсурдно. Или все же абсурдность здесь только кажущаяся? Но как ее устранить?