Чтение онлайн

– Немцы-то не стреляют.

– Чего им стрелять. Отдыхают.

– Ждут, когда мы сами себя передушим.

– Начальство удирает. По своим шмаляют, чтобы под ногами не путались.

– Ой шо там было, хлопцы… Причал обвалился. В воде месиво. Тонут, орут.

– В гробу я такую эвакуацию видел.

Стало просторнее. Я выбрал место возле кучки раненых и опустился на землю. Девчонка села рядом. Из-под оттянувшейся юбки выглянули острые коленки. Шерстяные латаные чулки, на ногах – смешные ботинки. В свете повисшей над нами ракеты блеснули змейки на петличках. Такие же, как у младшего сержанта Волошиной. У Марины. Где она, что с ней? В записке, полученной от Шевченко, ничего о Марине не сообщалось. Я попытался представить ее – и не смог.

– Медик? – спросил я, чтобы не молчать.

– Ага. Ефрейтор. А вы?

– Моряк. Капитан-лейтенант. Не видно разве?

Она простодушно улыбнулась.

– Нет. Армейское всё.

– Главное – морская душа на месте.

Оттянув немного планку гимнастерки, я показал ей край тельняшки. Не самый приличный жест, но она улыбнулась опять. Помолчав, призналась:

– Есть хочется. А вам?

– И мне. Сухарь погрызешь?

– Угу.

Оставив убитую утром девчонку – фугасный снаряд разорвался в пятнадцати метрах, – я присоединился к одному из формируемых сводных отрядов. Девчонку звали Женькой, мы успели познакомиться, она выросла в Кировограде.

Снаряд накрыл порядочный диаметр, осколками убило и ранило десятка два людей. Женьке повезло – она умерла моментально, без боли. Впрочем, откуда мне знать о том, что успевает почувствовать человек в последний свой миг на земле? Но лицо ее было спокойным, словно она на самом деле ничего не ощутила. Я прикрыл ее брошенной кем-то шинелью и снова подумал о Ленке. Счастье, что она в Новосибирской области.

Толпа на спуске в бухту поредела. Перед рассветом зазвучали командные крики. «Не скапливаться, вашу мать, скоро немец прилетит, разнесет нас тут к чертовой матери». «Рассредоточиться, кому сказано». «Раненых – под скалы и в гроты». «В оборону, товарищи, в оборону! Все, кто может держать оружие…» Одни разбредались в поисках укрытий, другие без лишних слов пробирались через ряды автотранспорта в сторону вчерашних позиций – или что там еще оставалось. Потом начался обстрел. Снаряд, убивший Женьку, прилетел одним из первых.

Появились и старшие командиры. Ко мне, когда я протискивался между двух грузовиков, обратился незнакомый майор. Спросил, кто я такой и откуда. Удовлетворенный ответом, приказал с двумя десятками бойцов занять узкий сектор в районе полуразрушенных батарейных казарм. Слева и справа от нас поспешно размещались отрядики вроде нашего. Среди гимнастерок мелькали тельняшки и загорелые дочерна обнаженные торсы. Солнце стремительно лезло ввысь.

Едва мы успели залечь, как немцы застрочили из пулеметов. Передвигаясь по-пластунски и перебежками, я бегло ознакомился с личным составом. В основном – бывшие артиллеристы, связисты и тыловики, армейские и флотские, пехотинцев всего лишь пятеро. Четверо легкораненых. Половина успела поучаствовать в боях, половине не довелось. Вооружение – винтовки Мосина и «СВТ», патронов мало или нету вовсе, у четверых – немецкие карабины, двое – с немецкими рожковыми автоматами. Я отрядил троих людей на берег за водой. Там ее пытались опреснить в вырытых лопатами лунках – об этом мне сообщил один из красноармейцев. Еще двоих, шустрых с виду тыловиков, я отослал пошарить по брошенным автомобилям. Чтобы поискали там съестного, особенно сахара. Сахар можно было развести в морской воде, сделав ее чуть менее гадостной.

Что еще? Жарило солнце, полыхали машины, гудел почерневший от дыма воздух. Половину моего отряда через несколько часов можно было бы считать выбывшей из списков – но списков не было. Раненых и убитых незаметно заменяли незнакомые мне люди – или вливавшиеся из других подобных групп, или приходившие с берега, где устали отсиживаться в укрытиях.

Дважды или трижды мы бросались в контратаки. Как накануне, по всему недлинному, в несколько сотен метров, фронту. Орали из последних сил «ура», отбрасывали немцев, а после, под пулеметами, снарядами и бомбами, матерясь, отползали назад в неглубокие наши окопы.

День миновал. Второе июля? Или?

Не помню, когда я последний раз спал. На Фиоленте, в госпитале? Вроде бы так. Но ведь как-то еще держусь. Видно, иногда я впадаю в незаметное забытье и чуть-чуть набираюсь сил. Днем, ночью? Не скажу. Не знаю.

Ночь, моя вторая ночь у Херсонеса. Продолжают гореть и взрываться машины. Темный дым плотно стелется над землей. Ветер с моря его гонит в глубь полуострова, туда, где находимся мы, где перед нами – немцы. Я зажимаю рот, но помогает мало.

Мы лежим в сухой и колючей траве. Ждем сигнала. Немцы – вот они, рядом. Надо лишь снять посты, работая без шума, ножами. Потом – общим броском вперед. Трещат кузнечики, сверчки – неистребимая южная тварь. Ей нипочем бомбежки, обстрелы, танки, горящий бензин и мазут, десятки тысяч обезумевших людей, способных только убивать друг друга и в муках дожидаться конца. Снова хочется пить, но все же не так, как днем, спасает ночная прохлада.

– Вперед, товарищи, – свистящим шепотом проносится по цепи.

Лучи прожекторов ударяют нам прямо в лицо. Неистово колотят пулеметы. В ослепительном свете мечутся черные тени. И падают, падают, падают. Я успеваю залечь. Над головой еще пять или десять минут проносятся сотни пуль. Свиста не слышно, мы лежим слишком близко к рокочущим пулеметам.

Тишина. Смертельная, давящая, уничтожающая тишина. Свет прожекторов, неторопливо шарящих по земле. Короткая очередь по обнаруженной цели. Тишина. Кузнечики и сверчки.

На следующий день всё было, как накануне. Оборона с утра до вечера, ночью – попытки прорваться. Прожекторы, пулеметы… И медленно, ползком, царапая лицо о сухую траву, назад. Извиваясь меж мертвых тел. Тел тех, которым не повезло. Не повезло? Не уверен. Им уже ничего не грозит.

Было так же, но не совсем. Немцы теперь наседали не сильно. Им было проще подождать, пока мы тут передохнем сами. Наши корабли больше не появлялись. Подальше от берега, чтобы не угодить под перелеты собственной артиллерии, проходили порой фашистские катера. Надо полагать, с них с интересом наблюдали за многотысячным людским муравейником, облепившим скалы Херсонеса. Канаты, приставные лестницы, движение вверх и вниз. Разрывы снарядов и мин, аккуратно ложившихся по давно расписанным артиллеристами квадратам. Взлетавших кверху человечков, оторванных рук и ног с катеров скорее всего не видели. Разве что в бинокль, наблюдатели и командиры.

Немцы начали экономить боеприпасы. Их летчики придумали забаву: швырять на нас пустые металлические бочки. В полете те издавали жуткий, страшный, непонятный вой. Первое время, пока мы не привыкли и не научились их распознавать, некоторые из укрывшихся под скалами не выдерживали и в ужасе бросались вниз, разбиваясь о камни в неглубокой прибрежной воде.

Иногда мне кажется, что я сплю. Или что я потерял сознание. Что окружающее меня нереально, что нереален я сам. Потом врываются голоса, крики, шум, грохот очередного разорвавшегося снаряда. Реальность возвращается. Неизбежно.

Скоро сумерки. Немцы устали. Спустившись со скал, медленно пробираюсь среди кучек людей, больше похожих на тени. Ищу, где присесть, отдохнуть. Слышу, как человек со шпалами подполковника говорит: «Какая армия погибает…» И сразу же вспоминаю, как по дороге из города к бухте не обнаружил никого старше званием, чем старший лейтенант.

Злобы нет, не осталось, ни капли. Волны накатывают розовой пеной на известняковые плиты, качаются ряды старых, уже разбухших, и недавних, пока еще свежих трупов. Вонь от них должна быть нестерпимой, но я привык, уже давно. Красный шар стремительно падает в море, поднимается ветер, меня начинает знобить. Накрываюсь подобранным у батареи ватником и проваливаюсь в забытьё.