Чтение онлайн

– Не положено вроде.

– Предрассудки. Это же норвежская, норвежскую можно. И вообще, мы во флоте, или где? – и подал пример.

– На флоте, – поправил Дикштейн, взял свой стакан и выпил водку в два глотка.

– Да… Крепка! Ну, я побежал.

Возражений не последовало.

Когда Дикштейн ушёл, Арехин прошелся по каюте. Для ледокольного судна комфорт неслыханный. Или, напротив, именно такими и должны быть настоящие ледоколы?

Он уселся в кожаное кресло – новенькое, совершенно не вытертое. От выпитого слегка кружилась голова, но в целом ощущение было приятное. Главное – исчезло чувство давление Гласа. Само-то давление, очень может быть, никуда не делось, но вот чувство давления алкоголь прогнал.

Арехин посидел минут пятнадцать. Потом почувствовал: «Еруслан Лазаревич» начинает двигаться.

Он вышел на палубу. На часах вечер, солнце где-то за облаками, но света оставалось предостаточно.

Буксир выводил «Лазаревича» на большую воду. На палубе оставались моряки, занятые делом, и он, единственный праздный человек на виду отдаляющегося Бергена.

И опять полоса дождя. Не дожидаясь окончания маневра, Арехин решил обследовать корабль. Но далеко в обследовании не продвинулся: повстречал Горностаева.

Тот выглядел утомленным.

– Как прошла погрузка? – спросил Арехин.

– Горе одно, а не погрузка. На «Вольном Янтаре» оказалась едва ли половина грузов, которые значились по документам. Остальное осталось в Риге… или вовсе существовало только на бумаге. Не одни мы ушлые. К тому же местные рабочие роптали, говорили что-то о дурных предзнаменованиях, о снах Хельги Лагерлеф, это, как я понял, местная колдунья, о сверхурочных. И как-то ловко у них и колдунья и сверхурочные в одну фразу укладываются. Раз по документам сорок тонн груза, плати за все сорок. Я бы не заплатил, но Птыцак велел всё делать быстро и без шума. Ладно, перегрузили в трюм. Смотришь – плакать хочется. Трюм-то большой, а груза чуть. Расплатились и за фиктивные тонны, и за ночные, и за северные, и за дождевые, и сверхурочные откуда-то набежали у них, видите ли, рабочий день в четыре часа заканчивается. В общем, рабочий класс Норвегии умеет отстаивать собственные интересы, им дашь палец – оттяпают руку. Будь в России хотя бы половина таких рабочих, сидел бы царь на троне по сей день.

Этот странный вывод свершился не в коридоре, а в каюте Арехина. Горностаев, в отличие от Дикштейна, раздумывать не стал, а махнул водку разом. Арехин воздержался, знаком показав, что уже.

– Вдобавок ко всему, они книгу у меня стащили, – продолжил тем временем профессор.

– Книгу? Какую?

– «Капитана Гаттераса». В черном кожаном переплете. Отличное довоенное издание, с иллюстрациями. Я её в карман плаща положил. Ушли грузчики – ещё на прощанье обниматься лезли, по плечам хлопали, камрадом величали, комунизмен ер гот и всё такое. Я и раскис. Ушли, я в карман – а книжки нет. Хорошо, что наличность вам проиграл, а то они бы и её оставили в Норвегии. Зачем им книжка на русском языке? Ворюги они, норвежцы.

– А груз?

– Груз-то я считал, да только если опись фиктивная, то и гарантий никаких. Хотя вряд ли на этот груз кто-либо позарится. Хотите – верьте, хотите, покажу, да и придётся показать, но только солонина у нас в бочках.

– Дело обыкновенное, где же ещё держать солонину, как не в бочках.

– А на бочках клеймо: «1916 г.» То ж и с рыбой. Даже подумать о том, чтобы открыть – и то страшно.

– А кухня ледокола?

– По договору, питание раздельное. Они готовят для себя, из своих продуктов, а мы – для себя. На еде сэкономить решили. Или просто забыли, что человеку нужно питаться.

– Это бывает.

– Но, знаете, я с утра ничего не ел. Четырнадцать часов прошло. И не хочется. То есть совершенно.

– Чувствуете себя как?

– Утомился слегка от бумажек, да и в трюме как-то того… не по себе. А вышел на палубу, или вот у вас сижу, волны в иллюминаторе – и опять свеж и бодр.

Действительно, профессор преобразился: в глазах блеск, на щеках румянец. Подобное бывает при туберкулезе. Или от порции водки.

Как человек воспитанный, засиживаться Горностаев не стал. Не наливают более – оно и не нужно. Восхитился обстановкой, простором, видом из иллюминатора и, пожелав приятных снов, удалился.

Спустя несколько минут пришел Шихов. По делу.

Птыцак передумал ждать до утра. Хочет видеть Арехина сейчас. Если, конечно, Арехин в состоянии дойти.

От водки Шихов отказался с негодованием: он-де движется к новой жизни и менее всего желает пройти мимо из-за минутной слабости.

– Глас не велит? – прямо спросил Арехин.

– Гласу до водки дела нет. И нет дела до тех, кто водку пьёт. Они ему чужды. Птыцак это ясно сказал.

– Ну, если Птыцак, тогда верю.

– Очень ему требуется ваша вера, – сварливо ответил Шихов. Видно, хочется ему водки, да добродетель не дозволяет.

Идти пришлось недалеко: каюта Птыцака располагалась напротив.

– Я вот подумал… Мало ли что. Вдруг на мину наскочим. Или со льдиной столкнёмся. Вы уж скажите координаты, что дал вам барон Врангель.

– Адмирал Колчак, – поправил Арехин нарочитую оговорку Птыцака.

– Пусть Колчак.

Арехин протянул листок блокнота с заранее написанными координатами.

– Так-так, – Птыцак раскрыл атлас. Не морскую карту, а географический атлас, рассчитанный на мечтателей с книгой: читаешь о путешествии того же Гаттераса и следишь по атласу. Похожие атласы выходили приложением к журналу «Вокруг Света».

Этот, впрочем, был посолиднее и поновее, берлинское издание прошлого года.

– Значит, к востоку от Шпицбергена.

– Тысяча километров к востоку, – подтвердил Арехин.

– Это я и ожидал. Видите?

Он показал страницу Арехину. Свежепоставленный крестик отмечал точку Арехина, а овал, в который этот крестик был вписан – догадки Птыцака. Овал большой, сто на двести километров.

– Но никому более координаты не сообщайте. Особенно капитану.

– Почему?

– Скажу так: из предосторожности. Я не утверждаю, что нас всех тут же побросают за борт, да не очень-то мы и бросимся, но – не стоит раньше времени давать курс. Пусть считает, что мы идём за мясом.

– Золотое это мясо получится.

– Одной легендой о нерасчетливости большевиков больше, одной меньше… Переживём. Да, ещё одно. По протоколу, или как там правильно сказать, двое от нас должны присутствовать, попросту питаться, с капитанского стола. Придётся уж вам потерпеть все эти буржуазные штучки с вилками, салфетками и ножами. Будете вторым.

– А первым?

– Первым страдаю я. Вы не усмехайтесь, не усмехайтесь (Арехин и не думал усмехаться), мне и еда чужая, и общество чужое вот где стоит, – Птыцак провел ребром ладони по горлу. – Даже и буквально, каждый кусок поперёк горла укладывается. А – нужно. Пусть видят: нисколько мы их не стесняемся.

Глаза Птыцака горели так же, как совсем недавно у Горностаева. Хлебнул малость? Или это – огонь энтузиазма? Священный огонь тех, кто штурмовал Зимний дворец, Перекоп, Кремль и по льду шел на дредноуты Кронштадта?

Или это дает знать о себе Глас?

Физиология энтузиазма схожа, вот и всё. А что запустило процесс, идея изнутри, идея снаружи или ещё что-нибудь, уже неважно. Как неважно, подожгла Москву сальная свечка, восковая или обыкновеннейшая лучина. Стоит только разгореться…

Алехин думал и молчал. Птыцак же говорил, говорил, говорил – о важности экспедиции, о грядущих переменах, чудесных и ужасающих, о системе пайков четырнадцати категорий для трудящихся, о необходимости полного подчинения вождям вышестоящим вождей нижестоящих, о преимуществах крестьянской коммуны над крестьянским семейным хозяйством… Обращался он не к Арехину, а к толпам, стоящим у Арехина за спиной, и обращался так убедительно, что хотелось оглянуться – нет ли там и в самом деле государственной думы в полном составе или депутатов от трудящихся Всего Земного Шара.