Чтение онлайн

– Это, насколько я понимаю, дело суперкарго, – сказал Арехин.

– А кто это – суперкарго? – неприязненно спросил Птыцак.

– Главный по грузам. Хотя я могу и ошибиться. Читал в романах.

– Наш роман другой. Без этого… без суперкарго.

– Если нет своего, наймите. Из норвежцев же.

– Я и сам думаю – нужно подмазать. Но как бы скандала не вышло. Провокации. Хотя, если нанять суперкарго из местных, думаю, всё будет по правилам. Профессор! Профессор!

– Да здесь я, здесь, – ответил Горностаев, выходя из стоящих поодаль норвежцев. Судя по виду, он полностью оправился от приступа.

– У вас немецкий неплохой, потому потрудитесь сыскать местного суперкарго. Чтобы распорядился, пусть поскорее начнут перегружать груз с «Вольного Янтаря» на «Лазаревича». Насчет денег – не обидим, но что б и не зарывался. Незачем нам разговоры, что большевики-де швыряются золотом. Пойдут вопросы – куда это они так спешат, зачем, кто их подгоняет… – Птыцак оборвал себя, почувствовав, что излишне оживлён. Тратит слова неэкономно.

– Найдём суперкарго. Пойду к начальнику порта, – уведомил Птыцака Горностаев и, раздвигая стоявших вокруг норвежцев, стал пробираться к зданию управления порта.

Пароход – точнее, ледокольный пароход, – тем временем подошел вплотную к причалу и началась процедура привязки к местности, или, быть может, чаления – Арехин не помнил, писалось ли об этом в «Пятнадцатилетнем капитане». Книгу он читал во время болезни, и несколько раз, да ещё она возвращалась в бреду, и потому не всё, что помнилось, было в книге наверное. Что-то и примстилось. Но перечитывать книгу не хотелось совершенно. Пусть останется, как есть: и Портупей-прапорщик, приходящий на помощь Дику Сэнду в сложные минуты, и Фея Тёмного сна, сбивающаяя юного капитана с пути, и топор, спрятанный под компасом для того, чтобы в решающий момент отрубить щупальца злобного пирата-оборотня.

«Еруслан Лазаревич» пришвартовался – да, точно так. По трапу стали сходить люди. Птыцак поспешил навстречу. Стало ясно: дело предстоит небыстрое. А дождь усилился. Арехин решил вернуться в отель. Дух перевести. Потому что здесь, на набережной, праздношатающиеся начали расходится. А кто он сейчас, если не праздношатающийся?

Но прежде он зашёл в кофейное заведение. Согреться и подумать.

Три часа думал и грелся. Треской, кофе, хлебом и сыром. Наедался впрок. Затем зашёл в лавку и купил три фунта местного сыра, но в жестяной коробке. Чтобы с крысами не делиться, пояснила лавочница.

И лишь потом Арехин вернулся в гостиницу. Хозяин встретил его менее приветливо, нежели вчера. Погода повлияла? Или что-то ещё? Он виду не подал. Сел у огонька, развернул местную газету, в которой не понимал ни слова.

– Это правда, что вы собираетесь отправиться в гости к Великому Кракену? – переборов себя, спросил Арехина хозяин.

– Слышу первый раз, – ответил Арехин.

– Надеюсь, – и хозяин замолчал.

Замолчал и Арехин. Молчать он умеет. Тренирован. Часами молчит под стук часов. Часы тут простенькие, настенные. Громкие

Но ещё громче было появление Дикштейна, кронштадтского матроса. Того самого, с кем на пару записывался Арехин в экспедицию и лечил профессора Горностаева.

Дикштейн вбежал, по-революционному распахнув дверь, остановился в проёме, и, увидя Арехина, закричал во весь голос:

– Полундра, браток! Всем срочно быть на «Лазаревиче»! Просто немедленно!

– Погодите пять минут, – Арехин зашел в номер, где наготове был сложен саквояж и тюк с купленными вчера и сегодня предметами.

Вышло неловко, в смысле переностки.

– Тележка у вас есть? – спросил Арехин хозяина.

– Есть, есть, – странно, но хозяин был рад внезапному отъезду постояльца. Видно, недополученная прибыль его не печалила. – Я вам и паренька дам в помощь.

Уложили вещи скоро, но споро. Собственно, и вещей-то было чуть.

Вместе с Дикштейном и пареньком лет одиннадцати Арехин двинулся к порту. На улицах по трое, по четверо кучковались бергенцы, смотрели на шедших с неодобрением, но дороги никто не заступал, тележки не трогал.

– Что случилось? – спросил Арехин.

– Ночью погром хотели устроить, гады. Не нравимся мы им, – и Дикштейн приналёг на тележку, показывая: некогда болтать, бежать нужно.

Но до порта они добрались без происшествий, и на борт «Еруслана Лазаревича» поднялись беспрепятственно.

– Вы прямо как в полярную экспедицию, – встретил его у трапа Птыцак.

– Разве нет?

– Сейчас третье десятилетие двадцатого века. Пойдём с комфортом, в тепле и уюте. Ждали только вас, вы – последний.

– Благодарю.

– Думаете, мне так уж нужны координаты? Плюс-минус неделя ничего не решит, а общее направление я знаю.

– Выходит, вы взяли меня из симпатии.

– Я взял вас на борт, потому… – он на секунду запнулся, – потому что не решил, помеха вы, или, напротив, подспорье. Знаете, в дороге порой и верёвочка сгодится. А от помехи избавиться нетрудно.

– Координаты я вам назову. Вот только устроюсь, и тут же назову.

– Можете не торопиться. До завтрашнего утра вы совершенно свободны. А устроитесь вы в каюте «Б» первой палубы.

Дикштейн даже присвистнул.

– А вы, вместо того, чтобы свистеть, несите вещи лекпома в каюту, – распорядился Птыцак.

Когда они шли длинным коридором, Дикштейн сказал:

– Да, братишка, каюта у тебя прямо-таки адмиральская.

– Откуда знаешь?

– Напротив тебя Птыцак квартирует, я и ему помогал обустраиваться. Вот и заглянул. Они одинаковые, каюты. «А» и «Б».

Все блистало чистотой, и в воздухе ещё слышался запах краски.

– После ремонта «Еруслана Лазаревич», не сомневайся. И ремонт был дорогой, английский. Денег не жалели. Кто ж наши деньги жалеть будет? – задал риторический вопрос Дикштейн. – Тут давеча крыса местная, норвежская, хотела по трапу на «Еруслана» взобраться. Подошла только – и опрометью улепетнула. Видно, испугалась чистоты.

Каюта была хороша. Не поспоришь. Две просторные комнаты, ванная, ковры, кожаные кресла, мебель – не стыдно помещику средней руки в кабинет. Или в лучшую гостиницу дореволюционной губернии. Дикштейн положил Арехинские вещи в уголок и собрался уходить, но Арехин остановил его:

– Нет, так не пойдет.

Достал из саквояжа стальную вместительную флягу «друг поручика», из буфета взял пару стаканов, разлил водку. Поровну, каждому косушку.

– С новосельем, Иван!

Дикштейн заколебался.