Чтение онлайн

Все они — и звезды, и планеты — пребывают в постоянном движении: несутся с головокружительной скоростью в строгом соответствии с законами небесной механики. Нет неподвижных звезд. Нет неподвижных миров. Все во вселенной движется. Все изменяется. Все разрушается и созидается вновь. Гибнут одни миры, и из осколков их возникают новые. И в этом нескончаемом потоке созиданий и разрушений — основной закон природы: присущие ей вечные перемены, бесконечная жизнь…

В таком примерно виде представлялась вселенная великому итальянцу Бруно. И перед величественной картиной бесконечного и вечно изменчивого мироздания такими мелкими представлялись все легенды и объяснения «священного писания». Для людей, слушавших вдохновенную речь Бруно, раздвигались беспредельно границы мира. Солнце оказывалось всего лишь одним из многих миллионов таких же солнц. «Неподвижная» Земля двигалась подобно волчку вокруг Солнца. Она уже не «центр мира», а ничтожная пылинка в бездне мироздания, среди таких же «земель». Она не единственная обладательница жизни: живые существа должны быть и на других планетах.

Если, говорит Бруно, признавать, как это делает церковь, что мир сотворен «всемогущим богом», то какое мы имеем право ограничивать это его всемогущество и почему мы должны «лишить его возможности создавать бесконечные миры»? Понятен гнев по отношению к человеку, который позволял себе публично называть церковь «матерью мрака и дочерью заблуждения», а сам развивал перед своими слушателями примерно такие новые для его эпохи, бесспорно светлые мысли: «Одна и та же материя проходит всеми формами: то, что было зерном, делается травой, колосом, хлебом, питательным соком, зародышем, человеком, трупом, землей… Есть, однако, нечто, остающееся самим собою в этих изменениях, это нечто — материя». Вопреки утверждениям церкви, Бруно доказывал, что «душа» (дух) и материя (тело) нераздельны, что они одинаково бессмертны, что «душа» имеется и у животных, и у каждого атома материи и что человек одарен более высоким умом, чем остальные твари, только потому, что он обладает «более совершенными орудиями души», в числе которых первое место занимает такой «орган органов», как рука. Не будь у человека, говорил он, рук, все было бы иначе: не существовало бы ремесел, искусств, наук — словом, всего того, что так высоко подняло человека над остальными животными.

Человек, который так думал, вызывал гнев и ненависть напыщенных богословов и тупиц, называвших себя учеными.

Оттого-то пришлось Бруно уехать из Парижа в Англию.

Здесь он живет сначала в Оксфорде и читает лекции в университете. Опять толпа слушателей. Опять одни в восторге, другие негодуют. В восторге те, для которых, говоря его же собственными словами, он «будильник спящих», а негодует «созвездие педантов», «кичливых невежд». Последние, как это часто бывает, берут верх, и Бруно, «опасный еретик», как называли его противники, вынужден перебраться в Лондон.

В Лондоне ему хорошо. Живет он у старого друга, вращается в кругу образованных людей, много читает, много работает, пишет новые сочинения. Так проходит года два — самые спокойные, а может быть, и самые счастливые годы его жизни.

Но странствия не прекращались. За Лондоном — снова Париж, после Парижа ряд германских городов, в том числе Вюртемберг и Франкфурт, где Бруно напечатал некоторые свои труды; из протестантского Франкфурта он попадает в Прагу, город, бывший в то время цитаделью католицизма. Но в душе Бруно нет страха, хотя он отлично знает, что здесь повсюду о нем говорят как о неисправимом еретике, который «ведет распутный, дьявольский образ жизни» [14] . Это его не остановило. Он продолжал красноречиво защищать учение Коперника о двойном движении Земли (вокруг собственной оси и вокруг Солнца), боролся со «школьной мудростью», покрывшейся плесенью и ржавчиной, взывал к необходимости самостоятельно мыслить, повсюду беспощадно бичевал пороки и преступления католической, а также и протестантской церкви.

Так, в скитаниях, диспутах, заботах о напечатании сочинений и проходит жизнь Бруно. Ему уже сорок четыре года. Давно покинул он свою родину. Истосковался по ней: так тянет порой на юг Италии — к синему морю, лучистому небу… О, эти воспоминания детства и светлой юности — и у него она была! Так много в них поэтической прелести! Так властно влекут они туда, где были пережиты и веселые детские игры, и радостные встречи с друзьями юных дней, и первая чистая любовь! На перевале жизни это чувствуется подчас с исключительной остротой. Почувствовал это и Бруно. А тут еще подвернулся какой-то молодой и знатный венецианец, который объявил через посредника, что он горячий поклонник Бруно и предлагает ему приехать в Венецию. И Бруно, на собственную гибель, поехал…

Судьба смелого ученого не могла в ту эпоху не окончиться трагически. Его могучий ум, его глубокие мысли оказались страшными для господствующей идеологии.

Такие мысли и такие речи не прощались. Не простились они и Джордано Бруно. Вскоре по приезде в Венецию, при помощи предательства пригласившего его к себе «почитателя», Бруно был арестован. Когда об этом узнали в Риме, то стали требовать, чтобы Венеция передала узника в руки римской инквизиции. Бруно не простой еретик, говорили римские изуверы. Он вождь еретиков. Венеция сначала упиралась: не к лицу, мол, такой почтенной республике, как Венецианская, поступаться своей независимостью. Но ее уломали: в начале 1593 года Бруно перевели в Рим.

Семь долгих, мучительных лет провел он в римской тюрьме. Его многократно терзали и допросами и угрозами. Его пытали. Были минуты слабости, когда под гнетом угроз и пыток он заявлял, что готов примириться с церковью. Когда же «святейшая» потребовала, чтобы Бруно употребил весь ум, все знания и весь свой дивный талант оратора на то, чтобы публично опровергать свои идеи и восхвалять все, что бичевал он на протяжении целой жизни, беззаветная любовь к истине, гордость, кипучая энергия проявились в этом человеке во всем своем героическом величии, и Бруно, прямо смотря в глаза своим судьям, сказал: «Я не могу и не хочу отречься. Мне не от чего отрекаться».

Этот ответ решил его судьбу. «Святейшая» приговорила его к смерти… «без пролития крови». Выслушав приговор, Бруно обратился к судьям со словами: «Вы, как видно, произносите свой приговор с большим страхом, чем я выслушал его».

Дадим слово одному из историков философии: он расскажет нам о последних минутах жизни Бруно — прекрасного, благородного, пламенного.

«…Был солнечный день—17 февраля 1600 года. В окрестностях Рима все дышало пробуждающейся жизнью. А в самом Риме, над Площадью цветов витала смерть.

В центре площади возвышалась огромная куча хвороста, среди которой поднимался столб. Вокруг кучи толпились люди с выражением нетерпения и ожидания на лицах, — люди всех возрастов и характеров, слившихся, однако, на этот раз в общем чувстве злобного торжества. Наступал час мести за религию: здесь, на этом костре, должен искупить свое преступление изверг, негодяй, богохульник!.. В толпе идет быстрый обмен вопросами. Люди солидные рассуждают о способности сатаны обращать ученость и таланты во зло: „О друзья, надо остерегаться науки, остерегаться всего!“. Слушатели многозначительно кивают головой. Но вот в толпе водворяется тишина. Торжественно приближается процессия. Солдаты расчищают ей путь… „Смотрите, вот он, здесь, в середине! Как невозмутим он, как надменен и непреклонен!“ „Как хорош!“ — шепчут женщины… Его глаза обращены к народу, ясные и спокойные. Лицо кроткое, но слишком бледное. Ему подают распятие, но он отворачивает голову: он отказывается поцеловать его… „Еретик!“ Крик негодования вырвался из толпы. Бруно привязывают к столбу. Он остается спокоен. Не попросит ли он помилования? Не отречется ли он от своего учения? Настает последняя минута: ужели он останется непреклонен и умрет, когда немного лицемерия — и он спасен от стольких мук? Но он все тот же: тверд и неизменен. Костер разжигается; слышится треск ветвей; пламя поднимается кверху; жертва судорожно вздрагивает — и ничего более не видно. Клубы дыма охватили жертву, но ни одной мольбы, ни одной жалобы, ни малейшего крика не вырвалось из груди его. Еще несколько минут — и ветер развеял пепел Джордано Бруно…».

Прошли столетия… 10 июня 1889 года на той же Площади цветов, вокруг того самого места, где 17 февраля 1600 года был зажжен костер, происходило другое торжество: шесть тысяч делегатов от всех стран и народов культурного мира склонили свои знамена перед памятником великому мыслителю прошлого. Так оправдалось его пророчество: «Смерть в одном столетии делает мыслителя бессмертным для будущих веков…».

Многое можно было бы рассказать о «подвигах» инквизиции. Остановимся в качестве примера еще только на одном событии, связанном с деятельностью этого учреждения. Оно интересно в том отношении, что показывает, как вели себя в борьбе с еретиками светские учреждения, зараженные религиозным фанатизмом и вдохновляемые инквизицией. Пальма первенства принадлежит здесь парламенту города Тулузы (во Франции), который судил и осудил Лючилио Ванини (1585–1619).

Этот молодой монах, погибший в возрасте тридцати четырех лет, во многом шел по стопам своего великого предшественника. Подобно Бруно, он говорил о бесконечности и вечности вселенной, о многочисленности миров, населенных живыми существами; подобно ему, он был хорошо образован, знал и богословие и философию и пользовался этими знаниями, чтобы высмеивать и громить невежество большинства служителей церкви. Ему, конечно, было далеко до оригинального ума и огненного красноречия Бруно. Но он бесспорно отличался и острой мыслью и красноречием: иначе молодежь не слушала бы его с таким интересом и даже увлечением, как об этом свидетельствуют биографы Ванини.