Чтение онлайн

Знакомясь с такими явлениями, как инквизиция и «Консистория», и с такими исключительными по фанатизму личностями, как Кальвин или Торквемада, невольно спрашиваешь себя: в чем была сила этих учреждений и личностей? Не только в твердой и последовательной церковной организации и в невежестве масс. Не только в экономической власти церкви. Инквизицию в Испании поддерживала не только церковь, но и верховная светская власть вместе с теми элементами испанского общества, которые были заинтересованы в ограничении прав знати и потому поддерживали короля.

Несколько иначе обстояли дела в Женевском кантоне. Во-первых, переход на сторону реформации помог женевцам бороться против ненавистного им ига католических епископов и герцогов Савойских, которые вместе с епископами угнетали, экономически и политически, население женевской общины. Во вторых, Кальвин привлек всецело на свою сторону экономически сильную женевскую знать; с этой целью он установил такой политический порядок, при котором знать и выбираемые из ее среды старейшины считали себя хозяевами общин, хотя на самом деле все нити их «хозяйничанья» были в руках Кальвина. B-третьих, не надо упускать из виду, что XVI век был веком жестоких боев между сторонниками католической и вновь народившейся протестантской религии.

Лютеранство, основателем которого считается Лютер (отсюда и название этой религии), зародилось в недрах католической церкви. Будучи делом веры, а не знания, протестантизм унаследовал от католицизма его нетерпимость. Став выразителем интересов высшего дворянства, духовенства и буржуазии, он вынужден был вести борьбу с попытками эксплуатируемых классов свергнуть иго эксплуатации.

Так поступал и сам Лютер. В начале своей реформаторской деятельности, ища поддержки у широких масс, он заступался за них; когда же немецкое крестьянство, взбудораженное реформацией, подняло восстание против дворянства, тот же Лютер проклял вождя восставших Томаса Мюнцера и, призывая на борьбу с ним немецких князей, с исступлением вопил на всю страну: «Бей их кто только может, коли и души их явно и тайно, как бешеных собак!».

Таково подлинное лицо церковных реформаторов…

Исключительно зверски преследовались протестанты (гугеноты) во Франции. Там во имя уничтожения еретиков разрушались города, сжигались целые села, казнились тысячи людей. Достаточно вспомнить кровавую Варфоломеевскую ночь (канун праздника св. Варфоломея, в ночь с 23 на 24 августа 1572 года), когда в Париже по предварительному плану и сговору католиков было перебито несколько тысяч гугенотов. Протестанты жестоко преследовались и в других странах. Многие из уцелевших бежали в Женеву, и Кальвин оказывал им дружеский прием, подбадривал, предоставлял обеспеченное убежище. И все эти эмигранты — а их во времена Кальвина скопилось в Женеве очень много, — естественно, становились горячими сторонниками и сотрудниками «женевского папы». Присоедините к этому то неотразимое впечатление, которое на многих производил Кальвин своим умом, силой воли, талантом проповедника, умением подчинять себе людей, сплачивать их вокруг своей идеи, — и тайна власти женевского реформатора станет для нас в известной мере понятна.

Один из историков этой эпохи писал: «Под руководством Кальвина реформация доказала, что она, по своей сущности, нисколько не допускает большей свободы мысли и совести, чем католицизм… Костер, на котором сгорел Сервет, осветил истинное значение протестантизма…».

И таковы все церкви, все вероисповедания: каждая из них считает себя единственно истинной и борется со всеми остальными, как ложными, но суть у них у всех одна.

Удивительны противоречия, которыми полна история человечества! Взять хотя бы тот же XVI век. С одной стороны, дикие религиозные войны, инквизиция, гонения на мысль; с другой — расцвет светской литературы, искусства, наук, упорно идущее вперед раскрепощение мысли. Мы уже знаем, чем вызвана к жизни эпоха Возрождения; знаем, что первые жизнеспособные ростки этой эпохи коренятся глубоко в социальных условиях XIII века и в работе таких его представителей, как два уже известных нам монаха: монах — подвижник науки Альберт Великий и монах-бунтарь, мученик науки Рожер Бэкон. Закваска, как видите, заложена была хорошая, и не удивительно, что в новых условиях жизни наука, несмотря на гонения со стороны церкви и государства, развивалась, число талантливых ученых умножалось, изучение природы и проникновение в ее тайны ширилось.

Эта научная работа шла в двух направлениях. Одни ученые, обогатившись разносторонними знаниями, стремились дать своим читателям элементарные сведения по различным наукам: тут была и математика, и астрономия, и физика с химией, и зоология с ботаникой, и медицина, и география, и даже история. Этого типа ученые шли по стопам Альберта Великого: они были энциклопедистами. Другого типа ученые обычно облюбовывали для себя какой-нибудь особый уголок знания — например, анатомию, или зоологию, или математику — и всецело отдавались изучению только этой области. Как те, так и другие очень много сделали и для прогресса науки, и для распространения ее. Знания и открытия тех и других ученых волей-неволей шли вразрез с устаревшим, опиравшимся на одну лишь слепую веру учением церкви. А это навлекало на них подозрения, гонения, порой суровые кары.

Доказательств этого больше чем достаточно.

Вот один из крупных французских ученых — зоолог Белон (1517–1564). Он большой, прекрасный для своего времени специалист по изучению рыб и птиц. Долгие путешествия позволили ему самостоятельно наблюдать жизнь птиц в различных странах. Их внешний вид, их внутреннее строение, образ жизни, гнездование, перелеты, их различные инстинкты — все это Белон обстоятельно, в меру сил своих и возможностей, изложил в труде, посвященном пернатому миру. Книга его была написана по-французски, стало быть, была доступна широкому кругу читателей. Напечатана она была хорошо. Имелись в ней и недурные рисунки.

В такой же мере богат содержанием — по тому времени, конечно, — и другой труд Белона, его сочинение о рыбах, которое было сначала издано на латинском языке, а вскоре появилось и на французском. В этом произведении речь шла вообще о земноводных животных, а не только о рыбах; при этом к числу рыб отнесены такие животные, как лягушка, крокодил, даже бобр.

Современный зоолог найдет в сочинениях Белона, разумеется, много неверного. Но для XVI века, для эпохи, когда впервые закладывался по-настоящему фундамент нового, небогословского естествознания, труды Белона представляли ценный вклад в развивающуюся науку. Этого не могли не отметить церберы церкви, защитники освященной веками старины. Они начинают преследовать талантливого ученого. Да иначе и быть не могло. Ведь Белон опровергает и вышучивает большинство басен, касающихся различных животных в «священном писании» и «житиях» святых. Белон позволяет себе поместить в своей книге рисунок скелета птицы рядом с рисунком человеческого костяка, и это наводит на подозрение, что он берет на себя смелость уподоблять человека, «это специальное создание творца», другим тварям земным. Белон полон вольнолюбивых дум и мечтаний. Он человек нового закала, а такие люди считались «опасными» и для церкви и для светских властей. Белона преследуют и сажают в тюрьму. Из тюремной камеры он выходит лишь после того, как один из его почитателей внес за заключенного большой выкуп. Но всего лишь несколько лет Белон смог продолжать свои научные работы: даровитый французский ученый погиб от руки неизвестного убийцы, напавшего на него из-за угла. Белону было тогда всего лишь сорок семь лет…

А вот другой ученый той же эпохи. Он много даровитее Белона. Это — основатель новой анатомии Андрей Везалий (1514–1564).

Благодаря блестящим способностям Везалий стал профессором в Падуе (Северная Италия), когда ему исполнилось всего лишь двадцать три года. Лекции свои читал он живо, увлекательно. Аудитория его всегда была полна слушателей: их привлекала не только вдохновенная речь молодого ученого, но и то, что он сопровождал лекции наглядной демонстрацией препарированных животных и человека. Семь лет спустя он напечатал эти лекции, снабдив их великолепными рисунками, которые были художественно исполнены одним из крупных живописцев того времени. Труд этот назывался очень просто: «Семь книг о строении человеческого тела», но он заключал в себе всю анатомическую мудрость эпохи, выдвинувшей Везалия…

В чем же особая заслуга этого труда? И чем, собственно, провинился автор его перед церковью?

Учение Везалия о строении человеческого тела было построено на личных наблюдениях этого ученого — на том, что видел и изучил он сам на трупах людей и животных. До этого в вопросе о строении человеческого тела ученые слепо придерживались тех взглядов, которые установил известный римский врач и анатом Гален, живший за 1350 лет до Везалия.

Везалий не отрицал того, что Гален был действительно великий ученый. Но Гален многого не знал, потому что трупов людских не вскрывал и о строении человеческого тела судил на основании того, что видел у собак и обезьян. Отсюда — недомолвки и ошибки, которые обнаружил и исправил Везалий. Как! Находить ошибки у Галена? Исправлять великого анатома древности?! — восклицали ученые — поклонники всякой старины. И их горячо поддержали богословы.