Чтение онлайн

Везалий

Везалий открыл в строении человеческого тела много такого, о чем ни в науке до него, ни тем более в Библии и у «отцов церкви» не говорилось. С другой стороны, его исследования не подтвердили многих измышлений «священного писания». Там, например, говорится, что Еву бог создал из ребра Адама; стало быть, у мужчин должно быть с одной стороны не 12, а 11 ребер. На самом же деле у мужчин по этой части все обстоит вполне благополучно: и справа и слева у них по 6 пар ребер. Другой пример еще эффектнее: многие богословы средних и начала новых веков предполагали, что у человека имеется особая, несгораемая косточка и что она именно и дает толчок к воскресению тела в день страшного суда, когда перед верховным судьей должны будут предстать все: и мертвые и живые, и грешники и праведники.

Гален

Везалий, мастер в деле научных находок, такой заветной кости не нашел и заявил: пусть сами богословы решают, существует она или не существует, — им это виднее, а стало быть, им и книги в руки. Этот уклончивый ответ, данный из нежелания навлечь на себя громы инквизиции, все же не помог знаменитому ученому избавиться от преследований церкви, и много споров пришлось выдержать ему по вопросу, идет или не идет его анатомия вразрез с учением церкви.

«Отцы церкви» считали рассечение трупов святотатством. Невежественная толпа могла кончить самосудом с человеком, который занимался таким «неугодным богу» делом. Положение Везалия было тяжелое, опасное. Пока Везалий считался придворным врачом испанского короля, церковь смотрела сквозь пальцы на его «предосудительные» занятия. Когда же его покровитель умер, а на престол вступил известный ханжа и изверг Филипп II, положение Везалия значительно ухудшилось. Руки церковников были свободны. Языки развязались. Клевета и науськивания полились широким грязным потоком. А тут еще, на несчастье, случилась какая-то неудача с одним больным. И Везалия обвинили в том, что он анатомировал живого человека. Убийственное обвинение! Оставить виновного безнаказанным — значит поощрить его на дальнейшие богомерзкие дела — так решила церковь. И Везалия вынудили отправиться в «святые места» замаливать свои «тяжкие грехи». Какова была его дальнейшая судьба: умер ли он в изгнании или погиб, как гласит молва, вместе с потерпевшим крушение кораблем, на котором ехал в святую землю, — неизвестно…

Так или иначе, но бесспорно одно: преждевременно оборвалась жизнь высокодаровитого человека, оказавшего науке колоссальные услуги, и оборвалась не случайно, а под напором невежества, клеветы и гонений. А сколько таких жертв принесено на алтарь науки! Сколько людей, одаренных светлым умом, горячим стремлением к истине и яркой гениальностью, погибли раньше времени, отвергнутые церковью!

Вот еще один из отверженных. Это Авреол Теофраст Парацельз из Хохенхайма.

Родился Парацельз в 1493 году, а умер сравнительно молодым, сорока восьми лет, в 1541 году.

Это был замечательный во всех отношениях человек, беспокойная, ищущая натура. Он был влюблен в мир, мечтал проникнуть мыслью в самое сердце природы и поведать людям все ее тайны. Он не книжник, хотя прочел и знает много книг. Гонимый какою-то страстью все видеть, он путешествовал из города в город по своей любимой Швейцарии, побывал и в других странах и всюду присматривался к жизни людей: к их быту, знаниям, искусству. «Кто хочет изучить природу вдоль и поперек, тот должен пройти все книги ее собственными ногами», — говорил он. «Путь мой, — добавлял он при этом, — озарен светом самой природы, а не „аптечной лампочки“, при тусклом, коптящем свете которой профессора-схоласты высиживают свои толстые, никому не нужные труды».

Невзирая на острую нужду, Парацельз успешно окончил университет и добился звания доктора медицины. Лекции свои он читал великолепно. Студенты, к которым он, вопреки принятому тогда обычаю, обращался на родном языке, слушали его с восторгом. Все привлекало в нем: и обширные познания, и взлет смелой мысли, и его сочная, образная речь, насыщенная то добродушно-острыми, то ехидными, ядовитыми словечками по адресу богословов и напыщенных ученых.

Его неисчерпаемая любовь к науке и глубокая вера в ее торжество завораживали тех, кто был юн душой и исполнен тяги к знанию, и, наоборот, раздражали тех, кто цепко держался за старое и, как чумы, страшился всяких новшеств. Могли ли, в самом деле, богословы, заморозившие свою мысль на догматах веры, и профессора, приученные думать по указке свыше, могли ли они не беситься, когда до слуха их доносились такие, например, речи:

«Небо, усеянное светилами, не нуждается ни в ком и ни в чем для управления теми явлениями, которые в нем происходят: оно „само себе астроном“».

«Все тела природы, и мертвые и живые, и естественные и создаваемые человеком, возникали и продолжают возникать из „первичной материи“, состоящей из „землистых веществ“».

«„Землистые вещества“, входящие в состав земли и неприглядные с виду, таят в себе все формы и все краски. Приходит весна, а там и лето, и земля обнаруживает все скрытые в ней цвета и формы. Разве древесная листва различных тонов и оттенков, разве травы и цветы, одевающие пестрым ковром поля, не рождены „землистыми веществами“ нашей планеты?»

«Алхимия — великая наука; она помогает человеку создавать множество необходимых ему в жизни предметов. Но „философский камень“, над получением которого ломают себе голову алхимики, вещь фантастическая: задача алхимии не в отыскивании философского камня, а в том, чтоб изготовлять лекарства для излечения больных».

Вспомним эпоху, когда раздавались эти речи (четыреста лет тому назад!), вчитаемся в смысл их, и мы поймем, почему не только богословы и казенные профессора, но и большинство алхимиков, мечтавших о горах золота, добытого с помощью «философского камня», вознегодовали. Когда же, воодушевленный беспредельной верой в лучшее будущее, Парацельз стал распространять брошюры и прокламации, в которых гневно обрушивался на сильных мира сего, предсказывая торжество угнетенных и страстно взывая к всеобщему братству людей, тогда все темные и злобные силы (церковь, светские власти и схоласты) ополчились против беспримерно смелого мечтателя. Недолгому благополучию Парацельза — оно длилось года три-четыре, не больше — пришел конец. Невзирая на популярность, которой он пользовался среди учащихся и многочисленных пациентов, Парацельза изгнали из университета.

И вновь началась для него жизнь, полная скитаний, нужды, почти нищенского существования. Но несчастья не сломили его гордого духа. До конца дней своих он оставался верен себе: до смерти не покидал любимого дела и творил, пока хватало сил творить. Творчество Парацельза — глубокий, незабываемый след в истории науки.

О людях минувших эпох нужно судить в связи с выдвинувшей их средой и в сравнении с их современниками. Тогда отрицательные черты характера Парацельза и все чудачества его отойдут на задний план и мы увидим человека огромного ума, сильной воли и смелого почина, основоположника научной химии, обогатившего ее множеством ценных мыслей и открытий, замечательного врача, оказавшего и медицине и больным громадные услуги своим уменьем распознавать болезни и лечить их при помощи мер и лекарств, им же самим разработанных и изобретенных. Но прежде всего перед нами встанет во весь рост человек горячей, самоотверженной любви к знанию и отвращения к невежеству, порабощению мысли и лицемерию. Именно за это мракобесы-церковники ненавидели и преследовали Парацельза, пустили его по миру. История же покрыла славой угнетенного и позором — угнетателей.

Белон, Везалий, Парацельз — все это люди, отмеченные печатью выдающегося ума, таланта и характера. Но все они — люди разные, хотя одной и той же эпохи: каждый сам по себе, особенный, неповторимый.

Таким же был и Бернар Палисси, сын французского крестьянина (как и Парацельз), даровитый самородок, собственными усилиями пробивший себе путь к науке и оказавший ей немаловажные услуги (ок. 1510–1590).

Представим себе бедную крестьянскую семью того времени. Ее обычный удел — нужда и труд. К лишениям и труду Палисси привык с самого детства. Труд в сочетании с большими способностями и упорством позволил ему добиться многого. Он начал жизнь свою простым горшечником, а сделался видным ученым, специалистом в ряде областей. Сначала безграмотный, этот самоучка добился знаний «собственными зубами» [12] и читал парижской публике лекции о минералах, о происхождении источников, ископаемых растениях и животных.

Палисси

Во время странствий по Европе Палисси собрал большое количество ископаемых раковин, панцирей, костей и отпечатков различных животных, в частности рыб. Из всего этого у него составилось нечто вроде небольшого музея, который он показывал парижанам во время своих докладов. Церковь не одобряла этих докладов. Церковь не прочь была бы разнести вдребезги весь этот «сатанинский» музей, а самого хозяина его припрятать куда следует. Палисси был не только собирателем научных диковинок и остроумным истолкователем их значения в истории животных и растений. Он в то же время был прекрасным мастером по части выделки художественных предметов из фарфора, фаянса и цветной эмали; он был поставщиком этих изящных изделий для королевского двора и для парижской знати. А это сдерживало до поры до времени церковь от намерения «надеть намордник» на Палисси и заковать его в кандалы.