Подводная лодка
Шрифт:
«Свинья!» — прошептала она в его ухо по-французски, вытирая его насухо. Её изобильная грудь висела столь близко от его лица, что он мог бы при желании погрузить в нее свои зубы. Она излучала материнскую заботу.
«Настоящая оргия!» — прокаркал Майниг, известный как единственный девственник флотилии.
«Все, что нам нужно сейчас — это несколько девчонок».
Старший и второй помощники Меркеля исчезли через распашные двери, как бы отреагировав на ключевое слово, обмениваясь при этом конспиративными подмигиваниями. Мне казалось, что они уже давно ушли.
«Нервы», — пробормотал Командир. «Им нужно это, как сухопутным войскам нужно пропустить стаканчик перед атакой».
Вполуха я слышал пение за соседним столиком:
«Наш парнишка-мясник был на взводе, Маленький распутный уродец, Он уложил на мраморную плиту И поимел пирожок с рубленой телятиной…»Все та же старая история: рыцари Фюрера в сияющих доспехах, благородные хранители будущего нации… Несколько рюмок коньяка и их незапятнанный панцирь теряет своё сияние.
«Очень культурно,» — прокомментировал Командир, дотянувшись до своего стакана.
«Эти долбанные кресла — как сядешь в них, так уж и встать невозможно».
Лысый Келлер тупо тряс своей головой. «Вот что это такое, попомните мои слова. Я из этого не выберусь. В этот раз занавес уж точно опустится».
«Да конечно ты выкарабкаешься», — успокаивал его Труманн.
«Спорим на ящик коньяка, что я не вернусь?»
«А кому же мне надо будет ставить коньяк, если ты не вернешься?» — потребовал ответа Труманн. «Ангелу с долбаной арфой?»
Лысик мигал непонимающе, глядя на него.
«Смотри», — говорил Труманн, произнося слова медленно и отчетливо, «если ты вернешься, то ты проиграл — это достаточно просто, не так ли? Ну хорошо, в этом случае ты мне ставишь ящик коньяка. Если же ты не вернешься, тогда ты проиграл …»
«Верно».
«Тогда я ставлю коньяк».
«Снова верно».
«Вопрос в том — кому?»
«Как это кому? Мне, конечно!»
«Но ты же мертв».
«Мертв? С чего это ты вдруг решил?»
Столик представлял из себя мешанину обезглавленных бутылок из-под шампанского, пепельниц, наполненных пивом и окурками, жестянок от маринованной селедки и разбитых стаканов. Труманн с удовольствием созерцал эту картину во время своей беседы с Келлером. Пользуясь перерывом в музыке, он поднял свою правую руку и прокричал: «Приготовиться!»
«Фокус со скатертью!» — произнес наш Стармех.
Медленно, не торопясь, Труманн начал сматывать край скатерти в рулон — для этого ему потребовалось целая минута, потому что материал укользал от его непослушных пальцев. Затем свободной рукой он подал сигнал пианисту, который тотчас же — как будто бы действо было отрепетировано — выдал очередь громовых раскатов на басовых клавишах. С сосредоточенностью штангиста Труманн занял устойчивую позицию и уцепился обоими руками за скатанную скатерть. Он уставился на свои вцепившиеся в скатерть кулаки примерно на тридцать секунд, издал неожиданный первобытный крик и мощным движением рук рванул скатерть со стола. Бутылки и тарелки посыпались на пол с мешаниной звуков, издаваемых разбивающимися, звенящими и падающими предметами.
«Дерьмо и посмешище!» — выругался Труманн, и плюхнулся в кресло, где Грязный Док вынул из его руки три или четыре осколка. Кровь испачкала стол, когда он поднял руку и устало вытер лицо.
Командир издал недовольное ворчание.
«Не нравится?» — проорал Труманн. Он не был в кресле более пяти минут, как снова поднялся на ноги и вытащил из кармана измятую газету.
«Если у вас нет лучшей идеи, господа, позвольте мне зачитать вам некоторые золотые слова…»
Я узнал вырезку в его руке. Это были последняя воля и завещание капитан-лейтенанта Мёнкеберга, официально убитого в битве, но в действительности жертвы комичного инцидента. Он сломал шею в тихом месте в Атлантике, поскольку прекрасная погода соблазнила его быстренько выкупаться. Как раз в момент, когда он нырял с мостика, подлодку неожиданно качнуло и он ударился головой о балластный танк. Каждая немецкая газета донесла его звенящее послание к потомкам.
Труманн держал вырезку на вытянутой руке. «… каждый за других и все за Германию… и поэтому я призываю вас, товарищи… непоколебимая лояльность и абсолютная приверженность… драматическая борьба исторического значения … безымянные герои … уникальное величие… быть в одиночестве и бесстрашно … время испытаний и самопожертвования … верховный порядок … грядущие поколения … достойно нашего бессмертного наследия …»
«Его теперь не остановишь», — произнес Командир. «Я знаю его, когда на него такое находит».
Кто-то еще уселся за пианино и стал играть джаз, но Труманну было все равно. Его голос прерывался от эмоций. «Мы, братья по оружию… знаменосцы будущего … сияющий пример для тех, кто позади … смелость более сильная, чем сама судьба … хладнокровное принятие воли случая, бесконечная забота, любовь и лояльность столь же безбрежные как и моря, в которых мы ходим …» Он разразился ужасным приступом смеха. «И так он нашел свое последнее место успокоения в глубинах Атлантики… готовый и жаждущий сделать последнее самопожертвование для нашего любимого немецкого народа, нашего славного и богоданного Фюрера и Верховного Командующего — Хайль! Хайль! Хайль!»
Один или два гуляки присоединились к нему. Бёлер смерил Труманна взглядом гувернантки, поднялся во весь рост и величественно вышел.
Труманн разразился смехом. Опустив голову (при этом с его нижней губы свисала слюна), он оглядел зал.
«Все породистые свалили отсюда — все сливки общества. Остались одни пролетарские отбросы — отребье приватного флота Дёница, это мы! Любой, кто уйдет сейчас, будет застрелен!»
«Ты! Оставь мои титьки в покое!» — завопила Моника. Главный хирург флотилии явно перешел границы дозволенного.
«Извини меня и подожди, пока моя штучка не вернется обратно в крайнюю плоть», — медленно выговорил Грязный Док, и вся его компания разразилась смехом.
Труманн упал обратно в кресло и закрыл глаза руками. Я подумал, что Командир не прав. Труманн явно терял сознание в нашем присутствии. Я ошибался. Минутой позже он подскочил, порылся в кармане мундира и выудил автоматический пистолет.
У лейтенанта рядом с ним оказалось достаточно здравомыслия, чтобы ударить его по руке вниз. Пуля впилась в паркет как раз перед правым башмаком Командира, но он лишь покачал головой. «Хоть что-то лучше этого шума от пианино».
Пистолет конфисковали, и Труманн снова сник с недовольной гримасой.
Моника, которая обратила внимание на выстрел с десятисекундной задержкой, появилась из-за бара и ловко запрыгнула на сцену, где начала стонать в микрофон.
Уголком глаза я увидел, что Труманн медленно поднимается и стоит с хитрой ухмылкой на лице. Затем, пока все хлопали, он нащупал дорогу между столиков и неожиданно вытащил из-за пояса второй пистолет.
«Смирно!» — выкрикнул он, при этом вены на его шее надулись от напряжения. «Всем лечь на палубу!»