Чтение онлайн

«Загрызут меня эти журналисты, — покусывая губы и сопя, подумала вдова, — и эту девчонку даже зазвали. И что выходит? Что я плохая, а она хорошая? Ну, надо же, как они это придумали — и жену и любовницу пригласить. Будут сравнивать, кто из нас больше горьких слез прольет что ли? Или кто это сделает искреннее? Ничего, ничего, Оксана, не перевелись еще миллионеры в наших краях. Печаль твоя рано или поздно пройдет, подыщешь себе нового принца на белом коне. Посмотрим, что ты будешь на камеру говорить. Интересно, а она сама допускает, что Мидаса убили? Посмотрим…. Эх, Мидас, лучше б ты сначала ее встретил, а не меня. Тогда бы ничего не закрутилось и не завертелось.… И этот молодой подонок мне б не отравил жизнь, хотя его взрослые игры ему дорого обойдутся… даже слишком дорого. За что боролся — на то и напоролся, не зря сказано. И что получается? Что я самый большой злодей? Мидас — жертва, Оксана — святая, а Родриго… он ведь сам эту кашу заварил, его, получается, и жалеть не стоит…. Я в каком-то смысле тоже жертва. Застряла я между двумя нехорошими мужчинами — один меня предал, второй — мной манипулирует. Любовник убил неверного мужа и тот, который убил, скоро поплатится за это головой. Разве я эту херню придумала, разве я их заставляла вести себя так, как они себя вели? Может, я и вправду роковая женщина — если я встаю между двумя мужчинами, один из них обязательно погибает. Все готовы хоть сегодня вынести мне приговор, не дожидаясь ни следствия, ни суда…. Разве только я одна достойна осуждения? Почему же вы не смотрите на людей и ситуацию, которые привели меня к этому результату? А ведь если дело вскроется, сразу навешаете на меня ярлыки. Заплюете и умоете руки? Ничего вокруг меня все равно не изменится, будет повторяться одна и та же история. Просто будет другая Вероника, другой Мидас, другой Родриго, но концовка будет та же самая. Тогда зачем же сваливать всю вину только на одного человека? Если трясина одного засосала, то она обязательно засосет и второго и третьего, и десятого. Тот мир, в котором мы живем, люди, условия, которые создаются этими же самыми людьми, — они сообща делают нас плохими или хорошими, а не мы сами. Мы под них просто подстраиваемся. Кто-то делает это лучше, кто-то — хуже. Если вокруг ничего не меняется, зачем тогда всех подряд обвинять в одном и том же? Это и есть лицемерие. Его и надо осуждать в первую очередь, а не тех, кто попадает под его удар…»

Молодая женщина смахнула с зарумяненного лба прядь каштановых волос, встала с дивана и, тяжело переступая, как будто телефонный диалог оставил ее без сил, вышла из комнаты и, закрывшись в спальне, стала переодеваться, намереваясь следом принять ванну и успокоить порядком подточенные нервы. Хотя бы на час другой.

— …Этих писак не стоит бояться, — сказал конспиратор, разлегшийся на диване в гостиной Вероники, изучая сайты с имагинерскими новостями, — большие газеты пока осторожничают и избегают писать обвинения в твой адрес. А желтую прессу всерьез не воспринимают. Они могут настрочить что угодно.

— Да, но они не перестают мое имя склонять, — хмуро ответила вдова, стоявшая у приоткрытого темного окна с дымящейся сигаретой, зажатой между пальцами правой руки, и полной окурков пепельницей на левой ладони, — вот и снимают передачи обо мне. Не надоело им перемывать мне косточки. Да еще и за тебя взялись.

— Не сгущай краски, лапонька. Написали и что? Пусть они, если хотят, проведут расследование. Увидят, что Родриго Лимнер границы не пересекал, что отдыхал в Удоли две недели и все. К тому же полицейские не говорят официально, что это преступление. Так что прессе не за что ухватиться. Пока одни теории заговора, да и только, поэтому на тебя не набрасываются. Собаки лают, караван идет. Ты ведь знаешь.

— А ты сам-то доволен? Тебе, говоришь, звонят, предлагают деньги за интервью, — молодая женщина стряхнула пепел с сигареты и взглянула искоса на убийцу, — ты тоже у нас звезда желтой прессы…

— Да какая я звезда, — зажмурился Родриго и ухмыльнулся, подложив руки под голову, — я темная лошадка. Все за мной гонятся, а поймать не могут. Я у них на виду, а поймать все равно нельзя. Да и на что мне такая дешевая слава? Попишут, попишут, а потом забудут. Что бы ты ни делал, — хорошее или плохое, — все равно тебя через какое-то время забывают. И очень хороших людей и очень плохих одинаково забывают, как будто между ними нет никакой разницы. А вот если слава такая, что ее не могут забыть тысячу лет, тогда это другое дело. Я бы не отказался от нее. Пусть даже слава ужасная, но у нее все равно есть своя ценность. И даже, в каком-то смысле, прелесть. Раз после тебя такой след остался, значит, ты каким-то образом повлиял на историю человечества и изменил ее. Заставил людей сделать шаг вперед, пусть даже через кровь. Тогда ты нечто намного большее, чем простой смертный, ты — звено, которое связывает времена и эпохи в единую цепь. Тебе подчиняются и люди и время и у тебя только один хозяин — ты сам. Когда ты сам себе хозяин, рабом быть не унизительно.

— Ага, Гитлер тоже повлиял на историю, — тихо хмыкнула Вероника, глядя в окно, и втянула в легкие табачного дыма. — Слышал такое имя?

— Нашла с кем меня сравнивать, — махнул рукой конспиратор, — Гитлер считал, что ему дали право свыше распоряжаться судьбой всего человечества, а я распоряжаюсь только своей собственной судьбой, поэтому в моем случае нет лишних жертв. Ты меня в нацисты не спеши записывать. Захватывать мир я не собираюсь, мне не очень охота повторять судьбу старика Адольфа.

На последней фразе молодая вдова несознательно повернула голову и бросила безмолвный взгляд в сторону убийцы. Взор ее был вдумчивым и сухим, она выпустила тягучий клубок серого дыма, плавно освобождая легкие, затем потупила голову, словно пытаясь смириться с какой-то нелегкой мыслью, и опять обратилась к окну, не издавая ни звука.

— Сегодня ты на удивление спокойная, лапонька, — произнес Родриго и зевнул, наблюдая полузакрытыми глазами за своей возлюбленной. — Мы не поскандалили ни разу за целый вечер, аж непривычно. Куксишься, молчишь. В чем дело?

— Берегу силы для журналистов, — равнодушно пробормотала молодая женщина и кашлянула, — я на них сбросила сегодня всю отрицательную энергию.

— Да, с ними не расслабишься, — усмехнулся конспиратор и зажмурился, — только вот мне кажется, что причина не только в них. Кажись, есть тут что-то еще.

— Что-то еще, говоришь? — Вероника отошла от окна, поставила пепельницу на столик и покосилась на молодого мужчину, — какой ты подозрительный стал.

— Как тут не станешь подозрительным, — Родриго открыл глаза, и ухмылка тут же сползла с его лица, — чувствую я, что кто-то наступает мне на пятки. На мозоли прямо…

— Ты говорил мне, что за тобой следят менты, — Вероника насторожилась, словно поняла, о ком идет речь, и нарочно повернулась спиной к собеседнику.

— С ними-то все понятно, только, по-моему, у них появился конкурент. И этот кто-то изворотливее, чем они. Лучше дистанцию держит, машины меняет. Хрен его знает, может, папарацци на меня охотятся. Пока не могу разобраться. Что они думают, что я лох? Я тоже кое-чему научился за это время.

— Боишься? — вдова подошла к тумбочке с зеркалом и открыла один из ящиков, присев на корточки.

— Как мне бояться, если не знаю, кого нужно бояться? — вздохнул конспиратор и, повернувшись на бок, уставился на стену, — противника надо не бояться, а уважать его. Тогда ты его оценишь правильно и не промахнешься. Хотя не знаю пока, насколько этот незнакомец заслуживает уважения, но судя по его приемам, уважения заслуживает.

— И какая у него, думаешь, цель? — спросила Вероника, притворяясь, что пытается что-то найти в ящике. — Собрать на тебя компроматы?

— Скорее всего, — пробурчал Родриго, почесывая макушку, — раз мне не звонят с угрозами и ничего с меня не требуют, значит, остаются только компроматы. Кстати, этот следователь тебе давеча не звонил? Чего-то он притих.

— Нет, не звонил. А что?

— Мне тоже нет, я просто так спросил. Видимо сидит в своем кабинете и целыми днями думает, как бы нам путевку в казенный дом организовать.

— Думаешь, сможет организовать?

— Да уж вряд ли. Я ведь тебе говорил, что тюрьмы не для нас строились. Жизнь — это игра, Вероника, большая рулетка. Шарик ведь перестает крутиться, когда перестает крутиться само колесо. А пока оно крутится, шарик перебегает из ячейки в ячейку. То в четную ячейку, то в нечетную, то опять в четную… Мы уже проскочили черную метку, впереди красная метка. Тюрьма — черная ячейка, не для нас. Когда колесо, наконец, перестанет вращаться, тогда все встанет на свои места, и мы узнаем, правильную ли ставку сделали…

— А если окажется, что твоя ставка неправильная? — Вероника перестала рыться в ящике и взглянула краем глаза на своего любовника.

— А что лучше? — с тенью горечи в глазах усмехнулся убийца, — не делать никаких ставок? Думаешь, раз не можешь проиграть, тогда не может быть причины сожалеть о чем-либо? Нет уж, ошибаешься. Те, кто боится сделать ставку, сожалеют вдвойне — во-первых, сожалеют, что упустили шанс выиграть, во-вторых — потому что выигрыш не им достался, а кому-то другому. В этом случае даже проигрыш не так огорчает.