Чтение онлайн

Маруся позвала свою подругу к ней на дежурство в домик вечерять вместе, обещала бутылку и закуску, песни под гармошку, а утром на опохмелку – росу до колен. Подружка Вера пела так, что сердце останавливалось, даже баба Шура из Рыжиков сказала, что от Веркиного голоса ей становится не по себе, как будто ей в это самое место соли насыпали.

Сидят они, значит, под фонарем у домика, вокруг – темень, будто фонарь вырезал у ночи только себе кусочек. Верка поет, Маруся млеет, а тут шлагбаум опускается, звонок звенит, и Маруся чувствует, не глядя, что сейчас подъедет поезд. Встает она спокойно, становится между рельсами и ждет, распахнув платок крыльями. Сначала еще слышит сильный высокий голос Верки, а потом – помутнение, бешеная радость и стыд.

Верка Марусю дождалась, гармонь отложила и сказала, что пить больше не будет, потому как у нее начались видения. Ей вроде показалось, что сквозь Мусю поезд проехал. И не поезд даже, а какая-то хренотень – буржуйка на колесах. Маруся тут обрадовалась, Верку целовала и к врачу, который лечит от помутнения рассудка, решила не идти.

Так получилось, что к врачу ей идти пришлось через две недели, и врач этот – совсем не стыдный мужик – сказал, что у Муси будет ребенок.

Ребенок так ребенок, Муся и рада, а на вопросы деревенских, баб отвечала весело и беспечно. А Верка проговорилась. И вот приходит, значит, к Марусе одна жалейка – старая дева, значит, и говорит, что тоже хочет к ней в гости, что бутылку и закуску принесет сама, петь не умеет, но кофту шерстяную к сентябрю Мусе сработает, если все получится.

Все случилось очень даже хорошо, с одного раза. Потом приходили еще две бабы, сами, не в Марусино дежурство.

Маруся ребеночка ждала, себя берегла и шпалы больше домой не таскала. Даже когда крыльцо стало пошатываться. До трех месяцев, пока и живота-то никакого не было, она поезд видела, считай, каждое дежурство, но близко не подходила. А с трех месяцев взяла справку и перевели ее на легкий труд – стеречь ночью магазин. Мальчик родился крепенький, красивый, а там и у жалейки сорокапятилетней родился, тоже вполне ничего.

Пришла как-то к Марусе женщина одна. Замужняя, да брошенная. Пошли они к вечеру на переезд, дождались поезда. Маруся стояла близко к нему, фонарики светились, труба коптила, чух-чухал он громко, а эта, брошенная, не видела и не слышала ничего. Так и проехал паровоз впустую. Маруся сказала, что ей тяжело сюда приходить, сердце ноет, а женщина просит и просит, Маруся и пошла второй раз. К рельсам не подходила, села на лавочку у домика, а женщина прохаживается туда-сюда по шпалам, ждет. «Ты, – говорит, – только упреди меня, а я уж встану и с места не сдвинусь!»

Зазвенел шлагбаум, опустился, а Марусе страшно стало.

– Идет? – кричит женщина.

– Уйди ты, Богом тебя молю! – кричит Маруся.

– Почему я не вижу? – кричит женщина.

А паровоз уже близко, Маруся видит свет от него, да и женщина свет видит, смотрит на загоревшиеся рельсы, оглядывается и вдруг схватилась руками за голову, закрывая уши, будто услышала невидимую махину совсем рядом.

Маруся видела сквозь прозрачный поезд ее упавшее тело.

Она побежала домой, заперлась, ребеночка к себе прижала и не спускала с рук неделю. А он все одно помер.

Женщину похоронили, уголовное дело завели, да только поездов в это время по расписанию никаких нет, а что другое могло ее так измолотить, никто и не представлял.

Маруся же, похоронив ребеночка, пришла на переезд, осмотрела внимательно проезжавший поезд, так, чтобы никогда не забыть, и поехала в Москву узнавать, кто это пускает такое по путям. Там она сразу же встретила Илию – как сто лет знала, – все ему рассказала, а грудь болела, и заливалась молоком каждый день по два раза раковина в туалете Курского вокзала. Илия сказал, что со здоровьем он ей поможет, а про поезд придется забыть. А как тут забудешь?

— Вот и вся моя жуткая история. Пойду к ребяткам, я там себе на полу постелила, а вы уж тут ложитесь. Мне их кормить надо ранё-о-охонько.

Муся ушла к детям, а Ева, клацая зубами, залезла к Далиле в постель, они обнялись, дрожа и подвывая от страха; сначала толкались коленками, потом устроились уютно и накрылись одеялом с головой.

– А вот как ты мыслишь, Родина – она есть? – поинтересовался Карпелов, почему-то погрозив при этом Январю указательным пальцем.

– Есть! – кивнул Январь так сильно, что чуть не стукнулся лбом об стол.

– А вот, предположим... Нет, я ничего такого, я интересуюсь, если, предположим, тебя сейчас, немедля! На остров с пальмами там всякими, бананами, мулатками – шарах!

– Кто? – удивился Январь. Карпелов задумался:

– Подожди, не путай меня. – Он старался проговаривать слова тщательно и каждые две минуты хватал стол с остатками еды и большой ор-ластой бутылкой, чтобы тот не уплывал в сторону. – Чуть что – кто! Потом разберемся, кто... Хорошо тебе там будет, ну?

– Не факт... – теперь Январь так сильно покачал головой из стороны в сторону, что стал падать со стула. – Скучно там будет, – пробормотал он, поднявшись с пола и вцепившись в стол.

– Где? – спросил Карпелов.

Они замолчали, глядя в открытое темное окно. Ночь была, часа два. Или три. А город не спал. Он дышал потише, пореже, накатывающим шумом близкой дороги, но не спал.

– Обидно, – пробормотал Карпелов и сильно потянул носом. – Ну что же так обидно!.. За народ обидно. Он не знает, а его следят!

Январь на этот счет своего мнения не высказал, а пошел в ванную и облил голову холодной водой.

– Чем народ жалеть, – сказал он, садясь на подоконник, – лучше применить умения и навыки.

– Ты прав, Миша. Применим. Только как бы по... по...

– Побыстрее?

– Да нет, слово такое умное...

– Поинтересней?

– Ну пусть так, ладно. Нет, я хотел сказать, как бы эти навыки так применить, чтобы завтра уже знать, хорошо ли их применили? Я в смысле, что делать будем? Конкретно.

– Ну если конкретно, есть у меня одна идея.

– А если я слово неприличное напишу огромными буквами и отксерю, они прочтут? – поинтересовался Карпелов.

– Кто?

– Что ты все – кто, кто! Кому надо!

– Правильно мыслите. Сначала определимся, кому и что в этом месиве информации надо. Предположим, я прав, и из общего информационного центра каждая контора берет себе чего хочет. Тут главное – что? Чтобы это не выглядело как хохма. Чтобы правдоподобно было. Естественно. – Январь смотрел уже почти осмысленно. Да он и выпил вдвое меньше Карпелова.