Чтение онлайн

Когда Андрейка сел на Рыжика, бабка вынесла из юрты бидон, отлила из него в судок воды и подала Андрейке.

— Налей лебедю, — сказала она, — из дацана аршан. Лебедь пить будет. Крыло заживёт.

Андрейка тронул Рыжика с места. Нянька посмотрела ему вслед, но продолжала лежать. Катька так увлеклась сеном, что и не заметила, как уехал Андрейка.

День обещал быть очень тёплым. В низинках ещё белело, и степь пахла не только свежей травой, цветами, дымом костра, шерстью Рыжика, сухим сеном, овцами, но и снегом.

Ветерок, которому никогда и ничего не мешает гулять по падям и распадкам, носил из края в край степные запахи. И всё же талым снегом сегодня пахло почему-то сильнее всего.

Уже отъехав от юрт, Андрейка оглянулся и увидел за копной сена верблюдицу. Она лежала, непривычно вытянув шею. Бабка Долсон несла к ней от костра ведро. Может, заболела Мая? Что это она разлеглась у юрты? Мая любит ходить по степи. Но Андрейке уже некогда думать о верблюдице. Теперь он торопится к Лебедю-Лебедину.

Держа в одной руке жёлтый судок с водой, Андрейка подъехал к кошаре. Рыжик по его команде опустился на землю.

И тут нашего Андрейку постигла неудача. Он попытался сойти на землю, оставив судок в руке за седлом. Судок перевернулся, и вся «святая вода» пролилась.

Это было очень обидно. Обычную воду Лебедь-Лебедин не хотел пить, а аршан из дацана он обязательно выпил бы.

Андрейка постоял в нерешительности, опустился на колени и зачем-то понюхал то место, куда вылилась вода. Пахло мокрой землёй и кизяком. Он собрал в миску из судка рассыпанное зерно и понёс в кошару.

Лебедь-Лебедин по-прежнему сидел за перегородкой. Он не стал, отодвигаться и с любопытством смотрел на Андрейку.

— Как живёшь? — спросил Андрейка голосом Дядьсаш, врача из больницы. — Как температурка?

Лебедь-Лебедин молчал. Он ещё не умел разговаривать, а может быть, и не понимал, о чём спрашивают.

Андрейка в больнице тоже не отвечал на вопросы врача Дядьсаш. И не знал, что такое «температурка». Но потом он всё узнал. У него на сломанной ноге был тогда гипс — белый твёрдый чулок. Лебедь встал на одну ногу, и Андрейка увидел, что вторая была у него обёрнута марлей. Крыло сегодня подсохло, и на него не так уж страшно смотреть.

Андрейка заглянул в корытце с едой, и у него радостно забилось сердце: там почти ничего не осталось. Значит, лебедь стал есть. И вода в миске была выпита. Андрейка быстро высыпал зерно в корытце и сказал:

— Ты молодец. Воды тебе привезу. Ешь!

Андрейка перелез через загородку. Лебедь всё ещё стоял на одной ноге.

Неужели хромой Бадма говорил правду и в Лебедя-Лебедина стрелял дядя Андрей? Нет, не мог он стрелять в такую красивую птицу, не мог он так искалечить ей крыло. Если бы дядя Андрей хотел послать бабушке Долсон и Андрейке Лебедя-Лебедина, то он попросил бы его сесть на юрту или на крышу кошары.

Лебедь-Лебедин всё рассказал бы и улетел к своей стае. Дядя Куку говорит: «Какой же подлец стрелял в такого красавца? Руки бы и ноги ему переломать!» Нет, хромой Бадма всё врёт. Андрейка пролил аршан, а Лебедь-Лебедин выпил простую воду и съел еду. Ему не надо аршана от хромого Бадмы.

— Ты молодец! — повторил Андрейка.

И, словно поняв его, лебедь протянул голову к корытцу и стал хватать клювом зерно.

«Надо скорее привезти ему воды», — подумал Андрейка и, довольный, вышел из кошары.

Он подъезжал к юртам в очень хорошем настроении. Бабушка Долсон стояла у входа в свою юрту, дымила вовсю трубкой и улыбалась.

— Лебедь-Лебедин всё съел, — доложил Андрейка.

— Аршан пил?

— Не, — Андрейка весело мотнул головой, — аршан я пролил. Воду выпил Лебедь-Лебедин.

— Ишь ты, ладно как! Иди смотри: ботогон родился. — Бабушка показала на Катькин сарайчик.

Андрейка, прихрамывая, побежал. Нянька и Катька замерли, глядя в щель сарая. Андрейка тоже прижался головой к щели и увидел что-то завёрнутое в потник.

Так они стояли втроём: Нянька, Катька и Андрейка, а в сарайчике, завёрнутый в потник, шевелился верблюжонок — ботогон.

Это был очень беспокойный и весёлый день. Приехал опять дядя Куку. Он полечил лебедя, но Андрейку с собой в кошару не взял.

— Нет уж, дружочек, пусть мне поможет бабушка Долсон, — сказал ветеринар, — я буду менять ему повязку на лапе, а это больно. Зато тебя лебедь не будет бояться. И хоть вылечу его я, а любить он будет тебя.

Пока дядя Куку и бабушка были в кошаре, Андрейка подмёл хотон и собрал в кучу все овечьи орешки. Они подсохнут на солнце и хорошо сгорят в печке.

То и дело Андрейка заглядывал в сарайчик: верблюжонок крепко спал в потнике. Ему, наверное, было очень тепло.

Мая лежала за стогом сена и не переставая жевала.

Но самое интересное началось, когда из кошары вернулись бабушка Долсон и ветеринар.

Андрейка и раньше много слышал о том, как трудно Мая подпускает к вымени своего ботогона.

Дядя Куку сказал:

— Интересно посмотреть, Долсон Доржиевна, как ты приучаешь свою верблюдицу.

Вот тут-то и началось. Ботогон уже давно начал подавать голос. Он кричал так жалобно и тонко, словно там, в сарайчике, плакал маленький ребёнок.

— Проголодался, дружочек, — сказал дядя Куку.

Он пошёл в сарайчик, развязал верёвку и высвободил ботогона из потника. Верблюжонок, голый, почти совсем без шерсти, со сморщенной стариковской кожей, стал мелко дрожать. Как и у большого верблюда, у ботогона было два горбика. Но голова скорее походила на голову только что вылупившегося из яйца гусёнка. Однажды в селе Андрейка видел таких гусят.

Дядя Куку вынес ботогона и подставил под солнце.

Ботогон поморгал своими птичьими глазами и впервые увидел не только Андрейку, но и всех. На него смотрели и Нянька, и Катька, и Рыжик, и Сивый, и даже Резвая своим единственным глазом.

Мир показался ботогону очень ярким, всеобщее любопытство невыносимым, и он постарался спрятать голову под руку ветеринара.

Дядя Куку обвёл всех взглядом и торжественно обратился к ботогону:

— Не стесняйся, гражданин любезный. Три часа ты существуешь на свете. Срок, дружочек, немалый. Давай-ка встанем на ноги. На все четыре. Ты должен доказать, что чего-то стоишь. Ну?

И ботогон доказал. Он стоял, широко расставив тонкие ножки. Они дрожали, подгибались, но он стоял и не падал. Высоко поднятая голова его поворачивалась, словно её кто-то раскачивал из стороны в сторону. Ботогон широко открывал беззубую и большегубую пасть и всё плакал и чего-то просил.