Чтение онлайн

На большом пароходе вышли мы в Ладогу; озеро, как нарочно, было весьма милостиво и потому качало не так, как оно имеет обыкновение. Ладога — озеро такое, куда цивилизация проникла; промеры сделаны, построены кое-где маяки (хоть и не много, но все лучше, чем ни одного), так что по нем ходить можно без опаски; правда, озеро это иногда и сшучивает такия шутки, что сводит например пловучие маяки чуть не с версту от того места, где от начальства им стоять положено, как и случилось с одним пловучим маяком, но дело все-таки обошлось сравнительно довольно благополучно, если не считать, что пароход, шедший в это время к Сермаксу, взобрался на место маяка и сел на луду. Изредка встречаются парусные суда, большая же часть их или не отваживается отходить далеко от берега, или же предпочитает идти каналом. Благодаря промерной экспедиции и берега озера определяются; определены между прочим несколько новых астрономических пунктов, сделаны глазомерные съемки в некоторых местах, а кое-где так даже и неглазомерная. И тут случились казусы, которые делают из карты Шуберта какую-то «пробу пера» и ничего больше; так напр. граница Финляндии отодвинулась на основании съемки почти на 3 версты западнее; при дальнейшем путешествии ошибки Шуберта сделались ясны и мне, да притом и не такие, а побольше. В народе на севере знают о существовании карт, знают и про ошибки, в них встречающиеся, толкуют и вот что: «да нельзя и не ошибиться! нешто они сами везде побывали? пораспросят, пораспросят — ну иной дуром и скажет, а они на бумаге вырисуют». В иных местах нам просто кажется, что местности наносились с Большего Чертежа, до такой степени новые карты и чертеж сходны в своих ошибках.

К вечеру пароход пристает к Сермаксу, который конечно сделается со временем городом, так как он расположен на устье Свири и притом при конце каналов Петра и Александра U; все, что ни идет к Петербургу снизу, должно побывать в Сермаксе — сама природа указывает в этом месте быть городу. Еще Петр Великий заметил это место и немало пробыл в нем, задумывая вероятно обходную канализацию Ладоги. Из письма его к Головину можно видеть, что сделал в этих местах Петр и как он вообще путешествовал по России. «В езде нашей ни единого порога не видали, только два перебора на Сиговце, и кроме того места везде ночью идти можно, и мы шли: не изволь лоцманов-слушать; кроме тех двух мест, изволь идти ночью». Таким образом мы видим, что войско и свита оставались назади, а Петр шел передовым, готовил путь задним; он ехал по Свири в лодке, наблюдал, измерял и, как говорит предание, не смыкал очей и ночью. В Сермаксе неутомимый Петр должен был пробыть целых 10 дней, а для такой натуры, какова была его, потерять 10 дней — много. «Сильно разгневался Осударь — рассказывает народ — на Ладогу, что она его не пущает дальше погодами, не стер пел, вышел на берег и высек Ладогу плетью — и стала Ладога смиряться и поветер подул, с ним видно и озеро-то спорить не осмеливалось. Ну и то сказать: к делу шел — за дело и сек».

Утром часов в 5 пароход пристает к Лодейному Полю, новому памятнику Великого Петра. Во время замечательного путешествия своего из Архангельска до устья Свири Петр восхитился изобилием и ростом первобытных лесов, растущих в этих местах и близ деревеньки Мокришвицы, где теперь стоит город Лойденое-Поле, в 1702 году заложил корабельную верфь, назначив начальником её поручика Меньшикова. Здесь выстроены были походный храм и дворец на время пребывания Петра на верфи, а в 1703 году строились уже корабли. Петр понял всю важность быстроты работы, часто понукал в письмах своих Меньшикова; натура его не выносила откладки дела в долгий ящик, он сам первый показывал пример энергии и трудолюбия; огромные деревья свезены были на ближнее поле, засеянное рожью; из Карпоголя, Белозерска и Пошехонья явились рабочие; Петр сам приехал в Лодейное Поле, заложил собственноручно 6 фрегатов и 9 шняв, и в сентябре 1703 года возвратился в Петербург на первом построенном на Лодейнопольской верфи фрегате «Штандарт», который и был первым

русским кораблем, вышедшим под императорским флагом чрез Ладогу и Неву в Балтийское море. Истинно, стоит лишь проехать до Петрозаводска, чтобы изумиться великому уму, силе воли, несокрушимой энергии и огромному запасу практичности Петра: Петр и теперь, как деловой человек, был бы таким же анахронизмом, каковым он являлся в свое время. В настоящее время городок Лодейное Поле состоит лишь из нескольких домиков и вся былая жизнь его перешла в конечные пункты Свири — Вознесенье и Сермакс; Лодейное Поле теперь ни более ни менее, как промежуточная станция для судов и пароходов, направляющихся в Петербург. Близ собора на горе виднеется какой-то обелиск, который бросается в глаза всякому подъезжающему со стороны реки к городу. Обелиск этот сооружен частным лицом, которое отдало этим дань удивления пред гением Петра; на обелиске сбоку вставлен медальон с барельефным изображением его, на верху приделан неизбежный двуглавый орел, а внизу надпись, которая гласит следующее: «На том месте, где некогда был дворец императора Петра перваго», и далее: «Да знаменует следы Великого сей скромный простым усердием воздвигаемый памятник». В Лодейном Поле нагрузили на пароход несколько кусков великолепнейшего гипса, который начинают в настоящее время разрабатывать близ Олонца; гипс этот превосходной доброты и крошится между пальцами без всякого усилия. Находка хороша, но кто знает, не заглохнет ли и эта. сторона народной промышленности и это средство к прокормлению бедного населения, как заглохли в этом краю Новейецкие медные рудники и Тивдийские мраморные ломки, достоинству которых поистине можно изумиться. Второй только раз всего принимает пароход этот груз, а потому никто и не мог сообщить нам несколько более подробных сведений о самом местонахождении гипса, а также и для какой потребы понадобился гипс в Петрозаводске; разве для заводов?

С Лодейного Поля ездят в знаменитый Александро-Свирский монастырь. Александр Свирский пользуется необыкновенным почтением со стороны населения всего Обонежья, что и объясняется при ознакомлении с его жизнеописанием, из которого можно видеть, что он всегда являлся защитником народа пред властью и теми немногими помещиками, которые были в его время в этих местах. Святой этот и все остальные пустынножители Обонежья заслуживают всеконечно и главным образом почтения как первые колонизаторы и проводники культуры в дикую среду былых обитателей берегов Онего и близлежащих местностей. Начиная с XI века, когда новгородцы покорили финские племена, обитавшие в северном поморье, в Обонежских пределах начали появляться страдомые деревни. Новгородские посадники, архиепископы и все знатные и богатые люди приобретали здесь земли, леса, реки, озера; заводили рыбные и звериные промысли и посылали сюда «удалых добрых молодцов» для управления своими угодьями и промыслами: так, Муромльским островом, напр., издавна владело колено Ивана Захарьева; Ошевенские земли, по Чурьюге реке, издавна принадлежали боярыне Анастасии, жене Ивановской, и были тут у неё не только пустые наволоки, но и деревенька Лисицинская. Но таких поселений до половины XV века было очень немного, да и те состояли из одного или двух дворов и разбросаны были одно от другого на весьма далекое расстояние. Кругом починков была сплошная лесная глушь; даже угодья и урочища, которые существовали в этих местах, назывались не иначе как: «лешие реки, лешие озера, полешие леса» и т. п. Ясно, что чем пустыннее была Обонежская сторона, тем сильнее привлекала она к себе взоры и сердца людей, которые недовольны были средневековым разладом общественной жизни в городах и селах, и вне их искали нравственного совершенства и мира душе своей, а для этого последнего представлялось наилучшим — раз навсегда покончить с миром и идти в Обонежье. Хотя удалые новгородцы и покорили себе Обонежские земли, но на них долго жили еще финские племена: Лопари (в Повенецком уезде до сих пор существуют Лопское озеро, Лоп-наволок и селение Лопское, все это в Даниловской волости), Чудь и иные «карельские дети». Кирилл Челмогорский в пределах Каргопольских встретился с Чудью белоглазою, еще не просвещенною крещением; еще в XIV веке Лопари и Чудь, обитавшие по берегам Онеги, оставались в язычестве, в 1227 году Святослав новгородский распространял уже христианство в северных окраинах обширной земли новгородской; промышленники новгородские, предпринимая скца экспедиции для торговых и промышленных целей, вывозили с собою и священников, как для насаждаемых ими в Обонежье колоний, так и для пропс^еди язычникам. Но ни князья новгородские, действовавшие не без участия внешней силы и принудительных мер, ни промышленники, наблюдавшие здесь главным образом свои коммерческие расчеты, не могли сделать многого для христианского просвещения края. С большим усердием, с большею любовью к делу, да и с большим вследствие этого успехом потрудились в этом великом деле Обонежские пустынники. Простотою отношений, любовью, трудолюбием и желанием добра они обращали невольно на себя внимание лопских, чудских и иных «детей корельских». У них не было иного оружия, кроме слова любви и утешения, и иной силы, кроме нравственной. Сначала, конечно, не обходится без более или менее печальных недоразумений и столкновений с непрошеными гостями; дикари ожесточаются против новых пришельцев и проповедников новых, неслыханных доселе истин; жгут их хижины, грабят «животы», грозят смертью, убивают даже; но страшное терпение и невозмутимая кротость проникнутых истинным желанием добра пустынников мало-помалу удивляют врагов; дикари удивлены, ошеломлены; они с любопытством начинают всматриваться в их жизнь, бесконечная любовь поражает их и, наконец, заметив в пустынниках полное отсутствие против себя всяких враждебных помыслов, начинают входить с ними в более близкие сношения, обращаться к ним за советами и помощью в своих нуждах и делах житейских; они находят в них, вместо врагов, своих благотворителей, которые с самоотвержением служат их выгодам и пользе; дело сделано, — дикари полюбили человека, а за ним полюбят и то, чему он их научит. Пустынник на месте своего поселения обыкновенно ставил крест, иногда даже и часовню и малую «хижу». По мере того, как становилось известно его жилище, к нему собиралась братия, устраивался монастырь, расчищались пашни и культурный передовой пикет получал начало. Около них устраивались новые починки, поселения, деревни, так что монастыри всегда становились центрами наиболее населенных местностей края; таким образом все селения, которые с течением времени царскими грамотами подчинены были суду настоятелей Муромлянского, Палеостровского, Кенского и других монастырей, первоначальным своим основанием обязаны были пустынникам. По преданию, напр., братство Лазаря Муромлянского состояло из 800 человек и из него со временем составились целые приходы. Завистливое око Москвы не могло спокойно глядеть на возрастающую монастырскую колонизацию Обонежья и уже в XVI столетии ограничивало заботы Обонежских пустынников о колонизации края; так напр. еще в 1557 году царь Иван Васильевич Грозный писал в Спасский монастырь на Важену озеро: «ты бы, игумен Никифор, в той пустыне жительствовали и строили по монашескому чину и тот черный пашенный лес расчищали и пашню к монастырю своему пахали сами своими руками, а не наймом и без подмоги, а деревень бы есте. и починков на том лесу не ставили и крестьян бы есте на тот лес не призывали». Ясно впрочем, что все подобные указы хорошо было Ивану писать из Москвы, на самом же деле места населялись, шли и крестьяне на вольные, «Св. Троицы» починки, и указы существовали только для того, чтобы дьяки на Москве без дела не сиживали; жизнь брала свое и царский указ не мог уничтожить того, к чему тянуло народ. Устрояя, если можно так выразиться, церковные колонии, Обонежские пионеры-отшельники являлись вместе с тем не только организаторами, но и основателями первоначальной культуры и гражданского развития края. Таким образом известны акведуки Зосима и Савватия, кирпичное производство игумена Филиппа. Чудь белоглазая, обитавшая в Обонежье, была в несказанной дикости. Она жила, также как и Лопари, в подземных норах и пещерах, боготворила все, чего боялась или не понимала и что ей нравилось, и питалась сырым мясом зверей, птиц и рыб. До сих пор еще народное предание помнит места, где жили эти дикари, и в настоящую пору указывают, говорят, в Каргопольском уезде следы их нор и пещер.

Привлекши к себе дикарей, пустынники знакомили их с элементарными культурными знаниями и приучали их направлять производительность природы на улучшение своего материального быта; так Кирилл Челмогорский приучает лопарей употреблять для вскапывания земли кочерыгу, Тарасий Пияльский научает тамошних жителей вываривать соль из воды одного ключа и т. п. Наконец, нельзя не сознаться, что обители обонежских отшельников были единственными проводниками грамотности в роды финских народцев. Такими-то пионерами цивилизации и были: Кирилл при подошве горы Челмо, Корнилий на Палеострове, Лазарь на острове Муромле, Александр Ошевенский на реке Чурьюге, Пахомий на Кене, Александр Свирский, любимец народный, вечный стоятель за бедного человека, Никифор и Геннадий на озере Важене, Адриан на берегу Ладоги, Афанасий на Сяндемозере, Иона на Яшезере и Макарий на озере Высоком.

Если Нева уже названа красавицею, то Свирь всеконечно больше её заслуживает этот эпитет. Свирь почти вдвое уже Невы, хотя и не везде, но зато, где у Невы лишь намеки, там у Свири действительность. Нева красуется рощами — Свирь почти сплошь обрамлена прелестнейшим лесом; берега Невы картинно возвышаются над уровнем воды — на Свири обрывистые берега переходят уже в скалы; вода промыла эти скалы и обнажила напластования; цвета пластов то и дело меняются, одна картина уступает место другой, еще более красивой; на Неве сотни кабаков, этих признаков бечевника, — на Свири их тысячи; Нева обладает лишь намеком на пороги — на Свири пороги представляют уже «действительную опасность; пароход то и дело свистит, останавливается и принимает местных лоцманов с бляхами на груди, капитан не сходит с мостика, а лоцмана так и вперяют глаза вперед; быстро, под ловкими поворотами руля, несется красивый и большой пароход чрез журчащую луду; вот так и кажется, что сейчас ударится о камень, но ловкий маневр лоцмана — и пароход повернул в бок. Масса судов встречается с нами то на бечеве с сарафанницами за погонщиков тощих волоковых лошаденок, то на буксире у малюток-пароходов. Вот пароход остановился как раз перед порогом — надо дать пройти по опасному месту каравану из 25-30 унжаков, нагруженных низовою пшеницей; на палубах унжаков сидят не у дела парни, наигрывая на всероссийской гармонике плясовую, а девки и молодухи пляшут нижегородскую пародию на французскую кадриль. Ни удали, ни действительной веселости; не то они это перед пароходом вздумали пощеголять своим уменьем, не то и в самом деле обезьянство взяло верх и изгнало русский танец.

Далее по реке движется что-то неуклюжее, странное, некрасивое — это сомина с Соловецкими богомольцами. На небольшой барке, вроде тех, которые зачастую можно видеть приходящими вечером со взморья и других тоней к Петербургским садкам, столпились на палубе 60-70 человек обоего пола; ни на ком лица нет, да оно и понятно, потому что все эти добровольные страдальцы вытерпели в пути то, что снести может не всякая натура: и голодно, и холодно, и болезни — все это сделало из них каких-то живых мертвецов. Путь их лежит из Петербурга на Шлиссельбург, Сермакс, Вознесенье, Петрозаводск, Повенец и далее, через Сороку преимущественно (редко на Суму и еще реже на Нюхоцкую слободу), по Онежской губе на Соловки; стоит только увидать их, возвращающихся по Свири, чтобы представить себе, что они должны вытерпеть, едучи по каналам. Медленно двигается мимо нас эта барка и, трудно поверить! — страшное зловоние обдает нас! Грязь царствует на Соловецкой сомине, разврат производится открыто, недостаточность питательной пищи, недостаток и теснота помещения с своей стороны помогают делу — и тиф, холера, цинга и сифилис царят между богомольцами. Из 70-80 человек, отправляющихся на Соловки, достигают Петербурга 50-60, а остальные, вместо Соловков, попадают, если не в Елисейские поля, то наверное на кладбища, находящиеся по дороге. Странно! отчего бы, в виду огромного количества богомольцев, ежегодно отправляющихся на Соловки, не устроить этого путешествия как-либо поудобнее, напр. хоть бы отправлять особые богомольческие пароходы до Повенца, вроде тех, которые известны в Америке под названием эмигрантских? Что же гонит большинство богомольцев, тащащихся на сомине в Соловки? — Обычай, неохота к труду, номадность, которая осталась еще в характере жителей кой-каких закоулков нашей родины; едет туда баба, которой надоела её многотрудная жизнь в семье, купчиха, лоснящаяся от жира, но не имеющая средств для одиночной поездки, отлынивающие от дела парни, которые, напр. в Воронежской губернии, под названием «походчиков», шляются всю весну и часть осени «по праздникам и иконам», да девки и молодицы, которым слишком часто начинают сниться гласы трубные, фимиамы и т. п., или, вернее, те, которым «маменька не велит».

Вся Свирь закуплена лесопромышленниками; в особенности имена Гр. и Бен. царят всюду; Гр. и Бен. — боги свирские, и народ поставлен решительно в сомнение, кому выгоднее молиться: им двоим или Александру Свирскому. Патрон свирских жителей и в особенности судоходов — Александр Свирский, уважаемый во всем Обонежье (Заонежье почитает своих святых, Палеостровских и Каргопольских). Предания о нем до сих пор живут в народе, и в особенности лежит к нему сердце народа, потому что, как было уже выше замечено, он всегда был заступником его пред немногими, но полновластными тогда помещиками. Интересно весьма то обстоятельство, что местным здешним святым никаких служб долгое время не существовало, даже не имелось вовсе и житий некоторых из них; так напр., один монастырь получил службу его основателю и святому от беспоповщинских раскольников поморского согласия, которые в ту пору не были гонимы и потому находились в приязненных отношениях к обитателям монастыря. Монастырь Александра Свирского расположен всего в 6 верстах от берега Свири в прекрасном месте; он состоит собственно из двух монастырей, которые построены у озера Святого; преподобный никогда не хотел принять на себя сан игумена и только силой почти заставили его согласиться на это неприятное для него звание — «сам старостой не был, так и всех старост не любил», говорит народ. В настоящее время монастырь этот может считаться первым по богатству во всей Олонецкой епархии, которая впрочем далеко не может похвастаться богатством. Говорят, что уже решено устроить при монастыре школу иконописи, которая, по уверению монахов и их управителей, должна принести огромную пользу краю. Насколько верно это убеждение монашествующей братии, предоставляю судить читателю, которому однако напомню, что значительная часть Олонецкой губернии населена раскольниками, которые не примут произведений Александра-Свирского искусства, и что в крае вообще школ крайне мало.

Вечером пароход пристает к Вознесенской пристани, началу так называемой Мариинской системы, родине сибирки, тифа и камню преткновения всяких санитарных комиссий. Сотня лодок окружает пристань, штук 20 рослых девушек и женщин вскакивают на пароходный сходен и решительно осаждают пассажиров предложениями услуг по части перевозки на другую сторону реки. Дело в том, что, неизвестно по какой причине, пароход останавливается не в Вознесеньи, а на противоположном берегу, где через 10-15 шагов от Свири начинается такая трясина, что не рискнешь даже ехать по ней на знаменитых смычках, экипаже, который измышлен олончанами для передвижений по болотинам. Увидав эту трясину, я понял, где кроется между прочим причина тех лихих болестей, которыми дарит «Марьинка» тех, кому судьба указала по ней двигаться: и людей, и тяговых кляч. Все лучшие здания, все административные помещения, все трактиры, все кабаки, отправление трешкотов — все это помещается на другой стороне, а пароходу до этого как-будто и дела нет; подойдет он к своей болотине и претерпеливо дожидается в продолжение 9 часов, прихода из Петрозаводска своего товарища. Интереснее всего то, что в Вознесеньи пароходы Северного общества принимают значительное количество грузов, как для Петрозаводска (преимущественно хлеб, тысяч до 2-х пудов в рейс), так и для Петербурга и все эти грузы приходится из устья канала перевозить на пристанный берег, где заблагорассудилось приставать пароходам, в лодках, что составляет значительный расход для товароотправителей, делая необходимыми две перегрузки в одном Вознесеньи. Сначала немного опасаешься дамских услуг, но когда увидишь, какие крепко сколоченные индивидуумы хватают вас и тащат в свою лодку, то робость проходит и остается лишь... торговаться. О путешественник! не взирай на бойкость Вознесенских Харонов в сарафанах с восторгом и умилением идиллика, а прежде всего старайся сторговаться в цене, а также и не умиляйся очень при фразе: «что пожалуете!» Мы были предупреждены по части неудобств веры в эту фразу, которая царит во всей Олонецкой губернии и за умиление пред которою платятся путешественники из категории благодушных и поэтов. Переезд обходится двугривенный, но были легковерные, которые должны были заплатить целых 2 рубля. Пройдя мимо 20-30 кабаков, пред которыми галдело, ругалось и бестолковничало человек до 100 бурлаков и рабочих с барок, стоящих у пристани и идущих к Петербургу, мы отправились поглядеть на ту страшную заразу, которая отняла у России и вообще у науки такого талантливого труженика, каков был покойный А. Ф. Гильфердинг, и как раз попали на процедуру упаковки человек сорока на маленький и гаденький трешкот, носящий, Бог весть в силу каких высших соображений, громкое прозвище «Ури». В стороне отправления трешкота издалека еще слышалось какое-то странное пение и, видно, на ловца и зверь бежит: у пристани стояли 5 калик и пели знаменитый стих о Голубиной книге; вариант был хотя и не из особенно замечательных, но представлял все-таки некоторый интерес в смысле наблюдения над постепенною порчею или амальгамированием стихов, былин и т. п. Так напр. «часты дождички» происходят от слез ангельских — «по грехам-то ангелы плачут человеческим»; «тучки небесные» — от морщин на лице Божием, что великую Осподь думу думает, о грехах думает человеческих» Давыду Евсеичу (а кто пел и Асеичу) приписаны уже слова по отношению к Волотоману Волотомановичу: «широка рука христианская, высока рука царская у белого царя Волотомана Волотомановича». Между птицами первенствующая роль приписана «Алконосту», которого изображение можно найти вместе с «Сирином» в некоторых раскольничьих рукописях, напр. в цветниках, златоустниках и др., или же в виде отдельного изображения с надписью на стенах келий; в рассказе о сне Волотомана Волотомановича правда и кривда являются «двумя зайцами, двумя братьями», которые не спорят только, а в «кулачки бьются» и побежденная только правда уносится «под облакы», а кривда идет по земле. Собирание былин, стихов и иных произведений не входило в предположенную нами программу поездки, а потому мы и записывали лишь между делом и больше занимались личностью самих певцов, чем тем, что они пели и сказывали; тем не менее следует заметить, что в местах, нами посещенных, по части народной поэзии не записанного осталось очень мало, чтобы не сказать, что не осталось ровно ничего: Рыбников, Киреевский и Гильфердинг напечатали все, что знают местные сказители. Собственно в каликах чрезвычайно заметно ремеслинничанье; они часто прерывают пение, чтобы счесть брошенные им в чашку деньги, говорят среди пения друг с другом, покрикивают на поводырей, постукивают последних преисправно в затылок и вообще относятся к делу с точки зрения преимущественно хлебной; сказитель наоборот; тот видимо признает важность передачи слушателям старины, он будто священнодействует и даже не преминет перекреститься перед началом сказа. В Вознесенье калики ходят кучками в 3, 5 и более человек и либо каждый имеют своего поводыря, либо берут поводыря «слогом, сообща. За поводырство мальчуга получает рвань, вместо одежды, и пищу; винцо же принадлежит лишь каликам, что не мешает однако поводырям при посредстве утайки денег спиваться окончательно с круга в 15-16 лет. Редко платят калики жалованье поводырям (от 50 к. до 1 р. в месяц). Поводырь приучается к слоняны», к лени и ничегонеделанью, к воровству, обману, и, в конце концов, становится отвратительным нарывом той среды, из которой от вышел. Слепцы-калики в день зарабатывают иногда до 2 р. и более на пяток, а так как кормятся они по большей части на даровщинку, то это представляет весьма сносный заработок, которому вполне может завидовать любой судорабочий.

Мариинская система обязана своим существованием также Петру Великому, с именем которого сочетается все благое в этих местах. Всегда смотря на Россию как на посредницу между Европой и Азией, Петр чуть ли еще не в первый приезд на Онегу задумал соединить Каспийское море с Балтийским, Астрахань со своим «парадисом». Ясно, что для Олонецкого края эта действительно гениальная для того времени и при тех именно условиях мысль имела весьма важное экономическое значение. Главный соединительный пункт Волжских вод с водами озер Онежского и Ладожского прозорливый глаз Петра нашел в нынешнем Вытегорском уезде. В те времена местность города Вытегры была довольно заселена и имела торговое значение; при ручье Вянге, на реке Вытегре, была Вянгинская пристань, а другая пристань, Бадогская, была на р. Ковже. Между этими двумя пристанями хлеб и иные продукты перевозились с Ковжи на Вытегру сухим путем. Таким образом водораздел Волжского и Онежско-Ладожского бассейнов находится между Бадогами и Вянгинскою пристанью. Завершив войну со Шведами на юге полтавскою победою, Петр послал в 1710 году знаменитого инженера того времени Перри, приглашенного из Англии во время пребывания Царя в Лондоне, произвести необходимые изыскания в трех разных направлениях. Перри, видно наученный работать самим Петром, скоро окончил работу и в том же году представил свои изыскания Царю. Сам Петр в 1711 г. посетил местность, осмотренную Перри, и, переходя по лесам и болотам, для проверки изысканий Перри, спал в шалаше,; сплетенном из древесных ветвей. Дело передано было на рассмотрение Сената, который утвердил в 1712 г. исследования и план Перри и назначил 10,000 р. на производство работ. Ни весть почему, но в том же году Перри выехал в Англию, мысль о прокопке канала была оставлена и только 75 лет спустя, в царствование уже Павла I случайно попался на глаза проект Петра о судоходстве; стали прикидывать, во что обойдутся работы, и Петровскую смету вытянули ровно в 40 раз; ясно, что задумались над затратою такой суммы, но покойная Императрица Мария Федоровна нашла возможность позаимствовать на такое дело из сумм Воспитательного Дома 400,000 р. и в 1810 году вся система была открыта для судоходства под именем Мариинской. Народ в шутку называет ее «шпитальной», так как вся история, только что нами приведенная, хорошо ему известна. Построенная на деньги Воспитательного Дома, который специально занимается детоуничтожением, система верна принципам своего прародителя и занимается как уничтожением детей, случайно или по воле родительской на нее попадающих, так и неуклонным уничтожением этих самых родителей и имеющих сделаться таковыми.