Чтение онлайн

Народ отлично помнит,. что делал в этих местах Петр, как он жил и как он относился к крестьянину. Еще граф Сиверс, строитель системы, застал в живых живой памятник времен Петровых. Это был крестьянин Пахом, имевший тогда 115 лет от роду и живший близ деревни Рубежа, неподалеку от соединения нынешнего канала с рекою Вытегрою. Пахом показал Сиверсу и его спутникам то место, на котором при его памяти стоял шалаш, где «Осударь» (так Обонежские крестьяне называют Петра, не упоминая никогда его имени, что иногда ставит в тупик новичка; потом привыкаешь и уясняешь себе, почему народ считает излишним прибавлять к этому званию имя Петр), после десятидневных трудов своих, отдыхал. Седой, как лунь, Пахом передал им свои воспоминания о Петре, Перри и Кормчине, который сопровождал англичанина и помогал ему в его изысканиях. рассказы Пахома о Петре, как и все воспоминания о нем тамошнего народа, исполнены были глубокого благоговения. При каждом произношении имени Царя, старик поднимал глаза к небу, прижимал руку к сердцу, присоединял всегда к титулу «Осударя» эпитет батюшка, или «надежа». «А батюшка-Осударь, говорил Пахом, был роста высокого, всех людей выше целою головою; часто встряхивал он своими черными кудерьками, а пуще, когда случался в раздумьи. Не гнушался он нашего житья-бытья, кушивал нашу хлеб-соль и пожаловал отцу моему серебряный полтинник.» Таких полтинников, а также и чарочек раздарено было Петром в Обонежье множество, так что, путешествуя в этом краю, то и дело приходится слышать: «Так у деда (прадеда) и остался Осударь кушать и пожаловал в ту пору ему эту самую чарочку». Мы сами видели две такие чарочки и между прочим по поводу одной из них слышали рассказ, который прекрасно характеризует Петра,. как человека, и отношения его к народу. «Был этот случай в Вожмосальме у бедного, пребедного мужика народилась дочь; надо малютку крестить, а к горюну никто в кумы нейдет. Проходил Осударь в это время чрез Вожмосальму и узнал, что такая беда с мужиком. Пришел он к бедному мужику и говорит, что будет у него кумом. Только прослышали про такую волю Петрову на погосте, как стали к бедняку бабы самые богатые толкаться, да называться в кумы. «Не хочу я с ними кумиться», говорит Петр, «а розыщи ты мне самую лядящую бабенку, что у вас по погосту христа-ради ходит». Нашел бедняк такую бабу лядащую и покрестил Осударь с ней беднякова младенца. Как покончились крестины, так и говорит Осударь: «а не худо бы куманек и винца теперь выпить!» а у бедняка денег-то ни полушки, а зелена вина ни косушки. «Видно делать нечего», — сказал Царь, — «моя анисовая нынче дела делать будет». Вынул Осударь свою походную баклажку, да чарочку золотую (серебряная вызолоченная), налил ее своей анисовой водкой, всех переподчивал, сам выпил, одарил бедняка деньгами, а чарочку куме подарил на память». Простые отношения Петра к народу не остались забытыми и народ с благоговением произносит его имя.

Перри, по рассказам Пахома, «был тучен и не мог сам ходить по болотам; его носили на жердях, переплетенных ветвинами, а за ним нашивали медное блюдце со сквозными рожками, которое он ставил на распорки, и, прищурясь, одним глазом сматривал по волоскам, натянутым в сквозных рожках; а по тем волоскам велел ставить от места до места шесты и по шестам рубить просеку». Так объяснял столетний старик астролябию, по которой Перри ставил румбы, пролагая линию будущего канала. «За немчиною случалося зачастую мне носить длинное сквозильце, в которое тот сматривал, когда выходил из лесу на высокое или открытое место, и оттуда видел Бог весть как далеко!» Под сквозильцем Пахом разумел зрительную трубу: «Кормчин, говорил старик, был сухощав и часто курил табак; я принашивал ему из своей избы уголь раскуривать трубку. Также, как и немчина, он, ходя по «просеками, сматривал в рожки медного блюдца и в сквозильце». По указанию Пахома, на том месте, где стоял шалаш Петра, воздвигнут был памятник. На Мариинской системе решительно всякий шаг связывается с воспоминанием о Петре; на «беседной горе» тоже показывают место, где отдыхал Петр во время первого своего посещения Вянгинской пристани. Интересно, что народ всех Вытегоров, а за ними и всех жителей присистемья прозвал «камзольниками — камзол Осударев украли». Предание говорит, что некоему Гришке пришло на ум выпросить у Петра его камзол «себе и тем, кто умнее и добрее, на шапки; а шапки мы не только детям, но и правнукам запасем на память о твоей, Осударь, милости». Случай этот в передаче исказился и пошла по Руси приговорка: «Вытегоры-воры камзол Петра I украли».

В 1871 году счастье кажется в последний раз побаловало присистемных жителей хорошим заработком, который теперь с каждым годом делается все меньше и меньше, благодаря тому, что значительная часть груза, следовавшего прежде Мариинской системой, пошла по рыбинско-бологовской железной дороге; вследствие этого упали фрахтовые цены на суда и проходить их стало меньше, а следовательно и значительное число бурлаковавших прежде жителей осталось без заработка. Да и хваленый 71-й год только в начале навигации был хорош для бурлаков, а в конце концов все-таки хорошего вышло мало. С начала весны судоходство, вследствие необыкновенного разлития от дождей вод, потребовало найма рабочих для тяги судна втрое более обыкновенного, бурлаков же из других губерний, которые так ненавистны местным жителям ради постоянной сбавки пришельцами цен против туземцев, тогда еще не было и цены за путину значительно поднялись. Но спали воды, цены упали в виду того, что ненавистные Мологжане и другие искатели куска скверного бурлацкого хлеба уже наводнили все места наемные, рабочих накопилась гибель, а затем явилась холера, необыкновенная охотница до бурлаков и других рабочих. Впрочем спасибо холере: она разогнала пришельцев, а туземцы и рады бы удрать, да нельзя, не приказано, да кстати поднялись и цены; правда, много из них перемерло, но зато остальные зарабатывали хорошие деньги. В нынешнем году стало бурлакам и коноводам еще плоше; спина человеческая наконец и там начала признаваться за плохую тягу и в шлюзованной части Мариинской системы, в Вытегорском уезде, была введена товариществом инженера Усова конная тяга, которая таким образом заменила в значительной степени рабочую человеческую силу к немалой скорби обладателей оной. Лошади для тяги нанимаются из того же Мологского уезда, так как местные жители (вероятно недостаточно голодные) требовали, сравнительно с Мологжанами, более высокую плату.

Не в лучшем положении лоцмана и гребцы, которые вплотную уселись по Свири и жили проводом судов. Буксирное пароходство, на которое слышатся жалобы уже на Неве, и здесь пользуется у местных жителей эпитетами «проклятого» и т. п. В 1871 году напр. буксирные пароходы, не прибегая к помощи гребцов, провели по Свири в течение навигации до 1000 судов, через что гребцы потеряли обычного своего дохода до 5000 р. с., а лоцмана лишились выдававшихся им «на рукавицы» с гребного судна по 2 р. или со всей тысячи — 2000 р. с. В 1872 году количество проведенных буксирными пароходами судов еще более увеличилось, так что составляло почти половину общего количества прошедших по Свири. С своей стороны эпидемии и болезни довершают горе присистемных жителей и многих вырывают из их среды в ту страну, где несть болезнь, ни печаль, где не нужно никаких заработков, а текут реки медвяные в берегах кисельных — бери ложку, садись и хлебай вволю; остается лишь пожалеть, что от этих прелестей не пользуются остающиеся в живых, а, напротив того, оставаясь без главной рабочей ?илы, семьи беднеют, нищают и голодают. В 1871 году холера, занесенная в Вытегорский уезд извне Олонецкой губернии, встретила на Мариинской системе условия, крайне благоприятные для своего развития, заключающиеся в решительно лишь на Руси возможном плачевном состоянии путинных, которые во время тяги судов употребляют грубую и малопитательную пищу, по нескольку дней не имеют отдыха под теплым кровом, обременены весьма тяжелым трудом, подвержены всевозможным крайностям температуры и к тому-же не снабжены сколько-нибудь сносною одеждою и обувью. При таких лишениях и трудах они крайне восприимчивы ко всякого рода болезням, а между тем медицинская часть на системе, для огромной массы больных представляющая одну только Мариинскую больницу, слишком скудна и в обыкновенное время, а тем более при появлении в больших размерах эпидемий. Почти нищее, Олонецкое земство однако решилось хоть сколько-нибудь помочь делу и затратило на прекращение холеры целых 2300 р. Умерло холерных 56% всего количества заболевших и холера прошла благодаря... заморозкам. Но гораздо страшнее для рабочих на системе другая болезнь — следствие нечистоплотности, разврата, а иногда и невольного заражения. Только в 1871 году обратили внимание на страшное количество заболеваний сифилисом и, спохватившись, устроили на средства земства на время навигации временную больницу для сифилитиков в Вознесенье. Благодаря этой мере, смертных случаев на 548 заболеваний было только 4, но зато в 1872 году заболело еще больше (610) и администрация вынуждена была предпринять с своей стороны кое-какие меры для пресечения зла. Таким образом сделаны следующие распоряжения:

1) составлено наставление волостным начальствам, полицейским сотским и десятским, с целью разъяснения жителям важности означенной болезни, её заразительности, гибельных от неё последствий и необходимости безотлагательного и правильного лечения её;

2) назначено производить медицинское освидетельствование судорабочих у Аннинского моста, в Вытегорском уезде, и на Вознесенской пристани, предварив притом, что зараженных сифилисом будут пользовать в земских больницах бесплатно.

Первая мера сама по себе решительно ни к чему не ведет, по той простой причине, что никто этих разъяснений не читает. Нам тут же пришлось слышать, как сотские и десятские на вопрос самого важного административного лица в губернии, что они должны делать в случае эпидемии или падежа, отвечали: «что приказать изволите, ваше превосходительство!» А между тем и на этот счет существует целая литература, которая рассылается по волостям со вменением всем деревенским властям ознакомиться с нею. Вторая мера — тоже ни к чему не ведет, по той простой причине, что, когда человек должен работать из-за куска насущного хлеба себе и семье своей, то не проникнется он пониманием губительности какой нибудь болезни, которая однако с ног его не валит, и не пойдет лежать даже даром в земскую больницу, которая, заметим в скобках, содержится на его же счет.

Вознесенье славится, между прочим, отличною постройкою судов, как морских, так и речных; строятся они больше из казенного леса, в числе 14-16 штук. Морские суда только тем и отличаются от речных, что имеют киль весьма выдавшийся и дек; речные суда устраиваются или с одним килем или даже и без него. Суда одного наименования строятся не всегда в одинаковом размере; это зависит от произвола строителя. Мореходные суда, здесь строящиеся, поднимают грузу: гальот до 15,000 п., свирская палубная лодка от 12 до 14,000 п., озерная палубная шкоя — до 10,000 п., лайбовая сойма палубная до 4,000 п.; речные суда поднимают грузу меньше: свирская и пашская лодка — до 12,000 п., полулодка — до 8,000 п., тихвинка — до 4,000 п., и соминка или ластовая сойма — до 2,000 п. Постройка этих судов производится по большей части артелями «в круглую», с подряда за все судно; цены крайне не определенны, так что гальот, смотря по оснастке и по быстроте хода, оплачивается, например, от 8 и до 16 тысяч рублей, а соминка от 800 и до 2 тыс. рублей.

Лишь только встанет солнце, как пароход снимается с якоря и входит в Онего (начиная от Сермакса к Петрозаводску пароходы отапливаются дровами, тогда как, идя Невою и Ладогою жгут уголь; дрова покупаются с подряда на год, с вывозкою в Сермакс, Лодейное Поле, Мятусов ручей и Вознесенье по 2, 27 и 3 р. за сажень трехполенных). Если Ладога красива своей безбрежностью, то Онего щеголяет своими берегами; пароход все время идет в виду западного берега озера, чрезвычайно гористого и покрытого сплошным лесом, среди которого чрезвычайно живописно расположены деревни и села с белыми церквами. Пароход нигде по пути Онегой до самого Петрозаводска не останавливается, хотя и проходит недалеко от Шокши, где добывается знаменитый Шокшинский порфир, кусок которого был послан в подарок Франции с тем, чтобы из него высечен был саркофаг Наполеона I. На Брусничном острове виднеется вышка и на ней что-то болтается — это фонарь, который ночью горит и служит почти единственным маяком на Онеге. Еще в 1871 году поднят был вопрос о необходимости назначения гидрографической экспедиции для исследования Онежского озера, с целию устранения опасностей плавания, развития на нем судоходства, торговли и промыслов; но судьба видимо всегда и всюду гонит наш север и никто, кроме нескольких знающих дело людей, не признает необходимости помочь его нуждам. До сих пор нам гораздо лучше известны Тянь-Шань и центральная Азия, чем наш русский север; мы ищем руд чуть ли не в Китайском Туркестане и в тоже время с пренебрежением относимся к тому, что лежит у нас чуть не под боком и само, так сказать, просится быть взятым. После долгих мытарств проект гидрографической экспедиции на Онего был наконец отвергнут или, что тоже, предложено было Олонецкому земству давать на экспедицию ежегодно по 5,000 руб. сер. Олонецкое земство, которое не знает, как прокормить губернию, будет вдруг давать 5,000 р. ежегодно на промерочную экспедицию! Все это лишь доказывает, что в деле этом хотели политичным образом отказать и что такое огромное внутреннее море, каково Онего, до сих пор еще считается чем-то вроде лужи, которая никому не пригодна. А между тем Олонецкая губерния, раскинутая на пространстве 2,700 кв. миль, не имеет вовсе путей сообщения, благодаря игнорированию такой лужицы, какова Онего. Удобные сухопутные пути существуют лишь для соединения между собою городов, да и то не всех, расположенных на более или менее отдаленных окраинах Онежского озера, которое, представляя площадь в 230 кв. миль, или около 1,000 верст берегового протяжения, считается, по величине, вторым после Ладоги в Европе и занимает кроме того средину губернии. По почтовому тракту напр. расстояние между Каргополем и Повенцом вокруг озера составляет около 800 верст, а между Каргополем и Петрозаводском свыше 600 верст. По своему положению в самом центре губернии, а также и за отсутствием сколько-нибудь удобных торговых дорог, Онежское озеро имеет весьма важное значение для внутреннего сообщения поселений, расположенных по его прибрежьям, и для внешнего торгово-промышленного движения грузов к Петербургу. Онего омывает берега пяти уездов, с 180,000 душ населения, обитающего при его заливах и на островах. Два города, а именно Петрозаводск и Повенец, находятся на самых берегах Онежского озера; другие два, Вытегра и Пудож, не в далеком от него расстоянии, при впадении двух довольно больших рек с удобными дельтами. Судоходство на озере значительно; плавающие на нем мореходные суда, не говоря уже об огромном количестве небольших промысловых сойм, делают в навигацию 570 рейсов с грузом ценностью на 72 м. рублей. Так напр. в 1870 г. на пристанях Онежского озера было в приходе 286 мореходных судов и 143 соймы, а в отходе 282 судна и 143 соймы; бревен сплавлено 91,060 концов и 172 плота; при этом дров сплавлено 17,080 куб. сажен, а досок 436,464 фута; при этом деле кормилось рабочих 1,756 человек.

Кроме леса, главная масса которого, в бревнах и досках, идет в р. Свирь, судовые грузы заключаются в хлебных и других товарах, доставляемых из Вытегры и Вознесенья в Петрозаводск, Повенец, Пудож и значительные прибрежные селения. На пудожском и петрозаводско-повенецком прибрежьях находится уже до пяти лесопильных заводов, а лесу гибель, — ясно, что число этих заводов возрастет до большего количества, когда явится возможность безопасно следовать по Онеге. Богатство леса по берегам Онего до того велико, что горбыли и браковые доски сжигаются, так как их некуда девать; по берегам же расположены превосходные ломки гранита, порфира и мраморов. По всему озеру производится обширное рыболовство, так что напр. в местности между Климецким островом и южною частью Повенецкого уезда, около группы Песочных островов, бывает в одно время в действии до 500 неводов и кереводов. Предметы всех этих промыслов сплавляются по озеру к Петербургу; озером же доставляется в столицу рыба и весь пушной товар, привозимые с Поморья, а также идут и толпы богомольцев, направляющихся в Соловецкий монастырь.

При таком-то важном торгово-промышленном значении, Онежское озеро, в морском отношении, находится в самом первобытном состоянии. Оно не промерено и не описано; на географических картах очерчивается совершенно неправильно с фиктивными заливами и мысами и в тоже время с огромными пропусками (напр. пропущены три Ивановских острова и целая группа островов Песочных); для предостережения от подводных камней и мелей плавающим по нем торговым и промысловым судам не сделано решительно ничего. Правда, между Вытегрою и Вознесеньем имеются какие-то две башни с едва мигающими огнями, освещающими сажени на 2 по радиусу, но назвать их маяками было бы решительною дерзостью;, что касается до Брусничного маяка, то он поставлен недавно, да и то фонарь на шесте в странах цивилизованных не принято называть маяком. Понятно, что такие первобытные маячные огни не могут быть полезны, когда наступают на Онеге темные, мглистые осенние ночи. Отсутствие промеров Онежского озера, отличающегося разнообразным до крайности строением дна и представляющего то глубокую падь, бучило, то подводные скалы и отмели с громадными валунами, неимение меркаторских карт и морских предохранительных знаков препятствуют безопасному, а следовательно и вообще правильному судоходству. Опасности эти увеличиваются еще частыми бурями, особенно осенью, и туманами, при которых суда должны укрываться в немногочисленные природные бухты, или же, за отдалением этих тихих пристанищ, пускаться в озеро на произвол бури. Не говоря уже о значительном числе погибнувших торговых и промышленных судов, случаются несчастья и с пароходами, так на пр. потерпел крушение частный пароход на пути от Петрозаводска к Вознесенью, попав на подводный камень; в другой раз товаро-пассажирский пароход «Александр Свирский» двое суток блуждал по озеру близ западного его берега и только случайно был загнан в удобное и безопасное место, где и выстоялся; наконец, в нынешнем году пароход «Петрозаводск» стал на луду по счастью близ берега у Яндомозерского погоста на северном берегу озера. Только плававшие по морям могут вполне понять, насколько такое плохое состояние вод Онежского озера в гидрографическом отношении может замедлять и даже парализировать всякую попытку в развитии судоходства, а следовательно и торговлю, принужденную пользоваться этими неизведанными водами; только благодаря известному русскому «авось, небось да как-нибудь», еще сколько-нибудь существует здесь судоходство; размышляющий же, осторожный человек едва ли бы рискнул пройти с грузом по этой «aqua incognita». И действительно только недавно учредилось Петрозаводское пароходство; всего года два, как пароходы рискнули пройти до Повенца, но в Пудож и Вытегру их не заманить никакими калачами, так как идти почти на верную гибель по крайней мере не расчетливо. С другой стороны, нет никакого сомнения, что с изданием меркаторских карт и установлением морских предостерегательных знаков судоходство на озере Онего будет постоянно развиваться, так как, с устранением опасностей плавания к северо-восточным и восточным берегам, на них возникнут новые виды промышленности, из которых главнейшие — добыча металлических руд и техническая разработка лесных продуктов, ожидающие для своего развития только удобных и безопасных путей сплава в места сбыта. Развитие судоходного движения, с своей стороны, не замедлит несомненно привлечь капиталы и предприимчивость на устройство морских судов и на распространение научной морской практики между местным населением, которое даст прекрасных, природных, так сказать, моряков для нашего будущего коммерческого флота. Сомневаются в возможности при всеобщей военной повинности добыть матросов и в тоже время не хотят ровно ничего сделать для того, чтобы страна могла дать всегда известный контингент бодрых мореходов-практиков! Еще большее значение получит Онежское озеро, когда, наконец, хоть один из проектов соединения Поморья с Онежским озером перейдет в область действительности и от Белого моря к Повенцу пройдет или канал, или железно-конная дорога. Наконец нельзя не заметить, что затраты казны на исследование Онежского озера в гидрографическом отношении отнюдь не будут не производительны и вознаградятся в народной, а, следовательно, и в государственной экономии первыми же грузами, спасенными от погибели.

Издалека еще начинают выясняться на горизонте очертания живописных Ивановских островов, а затем из-за леса показывается и купол вновь строящегося Петрозаводского собора и колокольня собора Петропавловского, выстроенного Петром Великим, который счел более полезным утилизировать ее и устроил на ней для себя небольшую обсерваторию. Наконец пароход входит в узину между левым берегом Онеги и Ивановскими островами (7-8 верст, и подъезжает к пристани, где его ожидает чуть ли не весь Петрозаводск, которому нечего делать и который или приносит посильный доход воспитательному дому, или же является поглазеть на приезжающих. Подходя к пристани, пароход расцвечивается флагами и вымпелами, а капитан почему-то считает долгом облечься в новенький пиджак; полагать надо, что все это творится ради Петрозаводского бомонда и фланеров, для едущих же все это считается излишним: полюби нас, дескать, серенькими. Полицейский офицер останавливает вас еще на пароходе вопросом: «кто вы?» — вы сначала немного ошалеваете, так как такой вопрос со стороны блюстителей порядка звучит чем-то в роде: «ага! попался, голубчик!» но тем не менее вы отвечаете и удовлетворяетесь наконец вполне, когда вам объясняют, что это делается для вашего же личного спокойствия и удобства, чтобы полиция могла потом помочь вам чем может, вам новоприезжему и следовательно незнакомому с местностью. Затем извозчики вырывают у вас багаж, просят: «что пожалуете!» Вы говорите, что знаете, что это значит, они улыбаются, назначают цену весьма умеренную и чуть не марш-маршем везут вас по Соборной улице, в гору, в гостиницу Палермо (это у нас-то, на Севере! — вот уж, поистине, «много есть вещей, друг Гораций, для нас непонятных!»), которая выдается ими за лучшую, и действительна была бы хороша и не для Петрозаводска, она не осрамила бы и Петербурга; все там миниатюрно, но крайне чисто, порядочно и мило; цены весьма умеренные, пружинные тюфяки с полным отсутствием докучливого населения, умывальные машинки, вентиляторы, орган, бильярд, кегли, небольшой садик, превосходнейший вид на Петрозаводскую (Соломинскую) губу, Ивановские острова и Соломинский погост, [1] с церковью, построенною на одном огромном валуне, [2] выдавшемся из озера, газеты — все это вместе весьма радует приезжего человека, который ожидает найти обыкновенный губернский клоповник и попадает сравнительно в рай, в особенности по части этого зверя.

В тот же день мы осмотрели Петрозаводск, который, впрочем, осмотреть весьма не трудно, так как, собственно говоря, он состоит из одной улицы и из некоторого подобия безобразной пропасти, которая как-бы вымощена шлаками и в которой прячется от взоров любопытных знаменитый Александровский пушечный и снарядный завод. Первый Петровский завод построен был на устье речки Лососинки в 1703 году. Это горнозаводское заведение было поводом к образованию здесь слободы, под именем Петровской, которая при Петре еще начала развиваться и имела уже в его времена до 30 домов, разбросанных по холмам. От Петровского завода, разрушенного впоследствии, остались весьма немногие следы. Вместо него построен был нынешний Александровский завод [3] на правом берегу Лососинки, почти в центре нынешнего города в 1774 году, и перестроен в 1794 году. Петровская слобода возведена на степень города в 1777 году; в 1784 Петрозаводск сделан губернским городом Олонецкого наместничества и в 1801 году губернским городом Олонецкой губернии. От Петра остался здесь совершенно перестроенный собор, который захотели переделать в более красивом, будто бы, виде потомки и лишили этот памятник гения именно того отпечатка, который до такой степени характеризовал Петра. Собор был деревянный и состоял из 5 этажей, которые возвышались постоянно уменьшаясь в размерах; верхний этаж служил походной обсерваторией Петра; по фасаду шла лестница, которая вела на 5 этаж, и давала возможность не лазить на верх по внутренней лестнице, конечно не безупречной по чистоте и качеству воздуха. И лестница, и обсерватория и 4 галереи на церкви — все это снесено и нынешний Петропавловский собор решительно ничем не напоминает Петрова духа. В соборе есть несколько икон из походной церкви Петра и, между прочими, одна превосходная старинная икона, Соловецкого письма начала 17 века, что и показывает находящаяся на ней надпись, которую удалось нам разобрать. Есть еще сад, который насажден Петром лично и который скоро кажется кончит свое существование, при полном отсутствии желания поддерживать его в порядке.