Чтение онлайн

Кого здесь больше - Блока или самого Пастернака? Структура блоковской поэзии в этом толковании как бы перетекает в пастерна-ковскую, становится пастернаковской. И движется дальше, шире, за пределы субъективности. Пастернак, помимо прочего, прекрасный читатель. Выше уже говорилось, что его интерпретации поэтов прошлого не просто «пастернаковские» - они очень современные. Он умеет по-новому взглянуть на такие специфические особенности того же Блока, которые, казалось бы, прочно остались в той эпохе и непереложимы на язык нового времени. Сама тональность блоков-ской поэзии в восприятии Пастернака какая-то новая. Там, где Блок мучительно и страстно ищет, Пастернак находит у него ответ. Блок в его передаче предстает как поэт, наделенный «орлиной зоркостью», поэт утверждения и обещания, «явление русского Рождества во всех областях жизни». С мыслью о Блоке он писал свою «Рождественскую звезду» - «русское поклонение волхвов... с морозом, волками и темным еловым лесом» («Доктор Живаго»).

Маяковский тоже ответ, прежде всего ответ. Этот ответ заключен в масштабах его личности и решительно обозначенной позиции в мире. Пастернак не принял (для себя) романтизма Маяковского, «пониманья жизни как жизни поэта»,- жизнь для Пастернака всегда шире, пер-вее, бесконечнее любого из нас, она бессмертна.- но он, по-своему, утверждает масштабы личности не меньшие, чем у Маяковского.

Когда Маяковского спрашивали, что он сам чувствует, читая свои стихи, он отвечал: «А я все вижу». Поэт зрительного, живописного мировосприятия, он конечно же видел, буквально видел, свои фантастические метафоры. И мы вместе с ним должны увидеть (представить сцену), как «пляшут нервы» его героя, «большие, маленькие, многие»,- пляшут так, что у них «подкашиваются ноги», а в нижнем этаже рушится штукатурка; как герой пытается «выскочить» из горящего дома-сердца - из собственной грудной клетки: «Дайте о ребра опереться!» («Облако в штанах»); увидеть, опять-таки впрямую, как огромно решающее слово, ожидаемое героем в любовной муке: «Проглоченным кроликом в брюхе удава по кабелю, вижу, слово ползет» («Про это»). Из всех органов чувств Маяковский больше всего доверял глазу, и активность зрительных образов в его стихах исключительно велика. В метафорическом образе Маяковского как бы два слоя: идет рассказ о психологическом действии - и одновременно дается показ, появляется (на основе метафорического сравнения) ряд картин-иллюстраций к событию, которые в предметности своей могут вовсе не совпадать с сюжетом, а дополняют, «дорисовывают» его эмоционально. Происходит своеобразный кинематографический «наплыв». Это, как уже говорилось, не просто выразительный прием - это поэтика на уровне миропонимания. Весь мир стягивается к человеку, даже космос у раннего Маяковского лишен самостоятельного существования, образы космоса тоже средство гиперболизации чувств героя, стоящего в центре мироздания.

У Пастернака нередки образы, построенные вроде бы по сходному принципу.

Дремала даль, рядясь неряшливо Над ледяной окрошкой в иней, И вскрикивала и покашливала За пьяной мартовской ботвиньей.

(«Встреча». 1922)

Здесь «за стихом» тоже угадывается «посторонний» для темы образ - неряшливого человека. Угадывается глазом, слухом, как-то еще. Но он не получает у Пастернака той самостоятельности, «отдельности», а главное - той подчеркнутой эмоциональной окраски, которая характерна для метафорических ответвлений в стихе Маяковского, вдруг вспухающих и вырывающихся на первый план. У Пастернака строфа остается «пейзажной», по смыслу начальной метафоры и в контексте целого стихотворения. «Посторонние» детали (ассоциации) «бытового» содержания намертво вкрапливаются в общую, единую структуру. Маяковский дает перебив планов, Пастернак - их диффузию, взаимопроникновение. «Даль», «окрошка», «иней», «ботвинья» - слова пейзажные и бытовые равноправны в пределах целого. Здесь возможны бесконечные варианты, и данная строфа, данное направление ассоциаций - лишь один из этих вариантов. Раньше, в «Сестре моей - жизни»,- про сад:

Но тишь. И листок не шелохнется.

Ни признака зги, кроме жутких Глотков и плескания в шлепанцах

И вздохов и слез в промежутке.

(«Плачущий сад»)

В «Темах и вариациях», тоже раньше, чем «Встреча»,- про снег:

Спиралями, мешкотно падает снег. Уже запирали, когда он, обрюзгший. Как сползший набрюшник, пошел в полусне Валить, засыпая уснувшую пустошь.

(«Шекспир» )

Еще Ю. Тынянов в статье «Промежуток» (1924) говорил о том, что вещи у Пастернака связаны по смежности, не поглощают одна другую, а сохраняют в сцеплении образа свою относительную свободу и объективность. Потом эту мысль развили Р. Якобсон, А. Синявский, 3. Па-перный, Л. Гинзбург. Все они, так или иначе, с различными акцентами, видят в системе Пастернака глубокое внутреннее отличие от гиперболизма Маяковского, при элементах определенного сходства и воздействия Маяковского на Пастернака (как и. добавим с учетом «Про это».- Пастернака на Маяковского).

Речь не о масштабах, не о вместимости мира того и другого. В этом смысле они оба грандиозны. Я не знаю других поэтов.- их просто нет,- которые бы после Блока и даже больше, чем Блок, так свободно общались с целым мирозданием, как Маяковский и Пастернак. В этом их родство, в этом и различие. Маяковский смотрит на мир, как мастер смотрит на сырой, необработанный материал,- он весь нацелен на перестройку мира. Пастернак в мире - его вечный подданный, потрясенный величием творения. Грандиозные и резкие метафоры Маяковского основаны на контрастном мировосприятии. Метафора Пастернака всегда связь, утверждение однородности жизни сверху донизу и для всех времен.

Им обоим, а также Ахматовой, Мандельштаму, целому ряду поэтов предшествовал еще и Иннокентий Анненский, что тоже необходимо учесть. Пастернак и Анненский - проблема, еще ждущая основательного и детального исследования.

Пастернак очень скупо говорил об Анненском, ограничиваясь высокими оценками общего плана.

В «Людях и положениях» он вспоминает о своей ранней поре: «...Университетский мой товарищ К. Г. Локс... впервые показал мне стихотворения Иннокентия Анненского, по признакам родства, которое он установил между моими писаниями и блужданиями и замечательным поэтом, мне тогда еще неведомым». Далее в том же очерке он только Анненского, Блока и «с некоторыми ограничениями» Андрея Белого выделяет как поэтов, которые воплотили идеи символизма (как их понимал Пастернак), идеи, которые суждено было обновить поэтам следующего поколения (конкретно речь шла о Цветаевой).

Со слов Ахматовой, зафиксированных А. Най-маном, узнаем, что в 1935 году Пастернак «весь вечер говорил об Анненском: что он для него, Пастернака, значит»

Наиболее конкретную, но опять-таки в широком контексте оценку Анненского находим в письме к В. Шаламову от 28 марта 1953 года: «Мне кажется, моей настоящей стихией были... характеристики действительности или природы, гармонически развитые из какой-нибудь счастливо наблюденной и точно названной частности, как в поэзии Иннокентия Анненского и у Льва Толстого...» Это уже указание на действительную связь.

Близость Пастернака к Анненскому и, вместе с тем, его отличие, своеобразие, может быть, особенно проявляются там, где Пастернак разрабатывает общие с Анненским мотивы, близок ему тематически. Я ограничусь такого рода выборочным материалом - циклом «Попытка душу разлучить» в книге «Сестра моя - жизнь».

Л. Я. Гинзбург в качестве «самого главного» у Анненского отмечает «связь между душевными процессами и явлениями внешнего мира» 2 и на этой основе сравнивает с ним Пастернака.

1 Найман Анатолий. Рассказы о Анне Ахматовой- Новый мир, 1989. № I. С. 192.

Сам Анненский писал об этом так: «...Как иногда мне тяжел этот наплыв мыслей, настроений, желаний - эти минуты полного отождествления души с внешним миром» (письмо к А. Бородиной) '. Причем внешний мир в стихах Анненского предстает в каком-то конкретном моменте или предмете, концентрирующем не просто внимание поэта, а именно «мысли, настроения, желания» - глобальное состояние, самоощущение лирического «я».

И лежу я околдован, Разве тем и виноват. Что на белый циферблат Пышный розан намалеван.

(«Тоска маятника»)

В иной тональности, не в мучительном сознании «причинной» связи, а в свободном, по «смежности» и «подобию», соединении «я» и внешнего «предмета» этот образ повторяется у Пастернака:

Ты зовешь меня святым, Я тебе и дик и чуден,- А глыбастые цветы На часах и на посуде?

(«Мухи мучкапской чайной»)

И дело даже не в тональности - в чем-то большем.

Механизм «связи между душевными процессами и явлениями внешнего мира», его, так сказать, макет, черновик представлен в сравнительно раннем стихотворении Анненского «Мухи как мысли» (Памяти Апухтина).

' Гинзбург Л и д и я. С. 318. 360

Я устал от бессонниц и снов. На глаза мои пряди нависли: Я хотел бы отравой стихов Одурманить несносные мысли.

Я хотел бы распутать узлы... Неужели там только ошибки? Поздней осенью мухи так злы, Их холодные крылья так липки.

Мухи-мысли ползут, как во сне. Вот бумагу покрыли, чернея... О, как, мертвые, гадки оне... Разорви их, сожги их скорее.

На наших глазах разворачивается процесс рождения характерной для Анненского метафоры, образа. Вполне традиционное раскрытие определенного, «названного» душевного состояния и «счастливо наблюденная частность» (осенние мухи) в последней строфе образуют слитное единство, с обилием внутренних ассоциативных связей,- среди них особенно впечатляет уподобление стихов, букв стихов, мертвым мухам на поверхности листа, перерастающее, соответственно, в оценку самих стихов. При этом психологический план выдержан от начала и до конца.