Чтение онлайн

Пастернак может начать стихотворение так же «заданно», в русле подчеркнутого мотива:

Душа - душна, и даль табачного Какого-то, как мысли, цвета.

Но он тут же «отвлечется», впустит в стихи другие, «побочные» впечатления - расширит картину и как бы раскрепостит сами стихи:

У мельниц - вид села рыбачьего: Седые сети и корветы.

Ах, там и час скользит, как камешек Заливом, мелью рикошета! Увы, не тонет, нет, он там еще, Табачного, как мысли, цвета.

(«Душа - душна, и даль табачного...»)

И «мухи-мысли> у Пастернака потекут и закружатся по-другому. Он развернет образ в энергичном ритмическом ключе (близком «Тоске маятника» Анненского), а главное - в широком пространственном измерении. В результате получится нечто совсем новое, не загнанное в глубь душевного переживания, а рассредоточенное, идущее вширь и чуть ли не торжествующее в своем сумасшедшем вихре:

Но текут и по ночам

Мухи с дюжин, пар и порций,

С крученого паныча,

С мутной книжки стихотворца.

Будто это бред с пера. Не владеючи собою. Брызнул окна запирать Саранчою по обоям.

Будто в этот час пора Разлететься всем пружинам, И, жужжа, трясясь, спираль Тополь бурей окружила.

Где? В каких местах? В каком Дико мыслящемся крае? Знаю только: в сушь и в гром. Пред грозой, в июле,- знаю.

(«Мухи мучкапской чайной»)

Связь душевного состояния и внешнего мира в общем лирическом строе стихотворения очевидна. Однако их тождество ослабляется тем, что в данном случае это все-таки сравнение: «Будто это бред с пера...» В большинстве других случаев Пастернак обходится без «будто», дает метафору абсолютно слитную. Но все равно - образ у него по своему значению, содержанию гораздо больше, чем у Анненского, обращен к миру внешнему, предметному. Пастернаку и в мучкапской чайной «есть, есть чему изумиться!» Образ, разворачиваясь, вбирает в себя массу «случайных», подвернувшихся подробностей - «дюжины» и «пары» (счет тех же порций), «крученого паныча» (растение), всем знакомое (но в стихах, наверное, впервые) трясение мошкары и т. д. Психологический аспект в достаточной мере нейтрализуется тем, что чувство разливается вширь, охватывает окружающее, вообще Пастернак гораздо менее «психологичен», чем Анненский. Само рождение образа доставляет Пастернаку радость, наслаждение, это тоже входит в содержание его стихов. Он и о печали, о тоске, особенно в период «Сестры», пишет с поэтическим восторгом. Стихи, посвященные драматическому событию, в себе самих несут катарсис, освобождение. Еще пример.

Попытка душу разлучить С тобой, как жалоба смычка, Еще мучительно звучит В названьях Ржакса и Мучкап.

Выделены слова, так или иначе отсылающие к Анненскому - к «Смычку и струнам», к «мучительным сонетам»... И далее стихотворение близко Анненскому мотивом отождествления «я» и кого-то «другого» (у Пастернака - любимой). Но завершается оно опять-таки мощным вторжением чего-то неизмеримо большего, чем заключенная в нем коллизия,- простора, чуда, озарения:

Как в неге прояснялась мысль! Безукоризненно. Как стон. Как пеной, в полночь, с трех сторон Внезапно озаренный мыс.

(«Попытка душу разлучить...»)

Отсюда - прямой путь к поэтике цикла «Тема с вариациями», к «свободной стихии» природы и стиха. К пушкинской стихии, как ее трактует Пастернак.

О чем речь - о том, что Пастернак поэт более «светлый», чем Анненский? Нет, конечно, хотя это тоже входит в различие их на уровне поэтической системы. Речь о том, что Пастернак, восприняв уроки Анненского, идет дальше, зная (по-своему, разумеется), какой «следующий по порядку шаг» предстоит сделать поэзии «в ее историческом развитии».

В критической прозе Анненского много мыслей, под которыми охотно бы подписался Пастернак. Современный стих, утверждает Анненский, идет «от бесповоротно-созяанного стремления символически стать самой природою*; но при этом «поэт не навязывает природе своего я, он не думает, что красоты природы должны группироваться вокруг этого я, а, напротив, скрывает и как бы растворяет это я во всех впечатлениях бытия» Чем не пастернаковская мысль?

И все же в самых сокровенных идеях Анненского есть такой поворот, который с точки зрения Пастернака как бы свидетельствует о внутренней незавершенности Анненского. Назначение поэтического слова, по Анненскому,- служить связью между «я» и «не-я», отражать их вечно сменяю-

1 Анненский Иннокентий. Избранные произведения. Л., 1988. С. 495.

щиеся взаимоположения. Однако эта позиция «между двумя мирами» недаром оценивалась Анненским как гордая и скорбная: она неизбежно приносит страдание. «Я» поэта, по словам Анненского, «хотело бы стать целым миром, раствориться, разлиться в нем», но оно «замучено сознанием своего безысходного одиночества», и мир, к которому оно стремится, утверждает его в этом одиночестве, потому что «я» существует «среди природы... кем-то больно и бесцельно сцепленной с его существованием»

Пастернак охотно вслед за Анненским говорил об «одинокой современной душе», но он не разделял его чувства непоправимой беды человеческого существования -он на веру принял высший смысл и целесообразность бытия.

Анненский, принадлежа к символизму, одновременно противоречил ему, высвобождал поэтическое, шире - человеческое «я» из-под власти всеобъемлющих концепций. Он утверждал личностную позицию в мире, вел отсчет от конкретной человеческой жизни, во многом, как отмечает Л. Я. Гинзбург, за счет того, что сохранял прочную связь с психологической прозой XIX века. И, как оказалось, намечал новые, уже после-символистские, поэтические перспективы.

Поэты, прошедшие «школу» Анненского, брали от него что-то им особо близкое и доводили это, ставшее своим, качество до завершенности в логике своего мировосприятия.

Пастернак при содействии Анненского, его принципа связи душевных состояний и явлений внешнего мира до бесконечного расширил сферу своей впечатлительности. «Отождествление души

'Там же. С. 497.

с внешним миром» было безусловным поэтическим достижением Анненского и одновременно его маетой, получившей в его стихах предельно искреннее выражение. Идя новым поэтическим путем, он натолкнулся на «старый», как мир, страдальческий вопрос - о цели бытия. Пастернак перенес центр на само бытие, на мир как «явленную тайну», и слияние души с внешним миром открыло для него иные возможности. Из бесконечных «отождествлений» и «подобий» он творит образ мира, «подражая творцу в творении вселенной, вслед за родной матерью производя себя вновь и вновь на свет».

...Пастернак не склонен был предписывать искусству цели конкретные и практические. Но в конечном счете вся его поэзия исполнена большой внутренней целеустремленности. Открыть человеку глаза на мир, на чудо творения - уже это одно создает вокруг нее нравственный ореол, утверждает красоту и добро в качестве основополагающих жизненных принципов.

Это полдень мира. Где глаза твои?

Но жизнь - «alter ego», «сестра», «чудо» - будучи неисчерпаемым источником вдохновения, в то же время сама объект для ответного воздействия на нее со стороны художника.

Он смотрит на планету, Как будто небосвод Относится к предмету Его ночных забот.

(«Ночь»)

Вспомним еще раз про теорию неравномерных жизненных рядов, про оглядку поэта на «самые отечные, нетворческие части существованья» ради приобщения их к целому. Самая высокая

поэзия не обходится у Пастернака без прозы, вдохновение для него имеет этический смысл. Он хотел населить мир одухотворенными вещами - и тем поднять все сущее, в глазах человека, на новую ступень.

«Но надо возделывать свой сад» (Вольтер). Пастернак возделывал свой сад - сад поэзии: