Чтение онлайн

Чужая и сильная нация край заселила вокруг,

А бывшим героям, которых приезжий народ покорил,

Вручили бы то, что они нам – кроме войн и могил.

И если все так, то иди и сражайся за жизнь и свободу,

За племя, себя и жену честь вернешь ты поникшему роду.

Да что там жена? Разве в жилах моих не индейская кровь?

Кто знает мучения скво, кто из них пожалеет любовь?

А в белых одеждах священник молился за вас?

Как молится он за солдат-добровольцев сейчас?

Ряды не растут их на всем неоглядном плато?

За жизни индейских разведчиков молится кто?

За все племена, за индейский удел впереди?

Таких не найдешь, потому доставай томагавк и иди,

И сердце, сгорая дотла, может быть, разорвется с тобой,

Но знаю я то, что ушли вы на праведный бой,

В семье не в одной запылает прощальный костер,

Печалиться матери будут до самых великих озер,

Мужей с сыновьями проводят от хижин последних,

А ты о жене бледнолицей подумай, она на коленях

Взывает хранить ее деток прелестных и господа славит.

Молитвы такие на дикий направлены северо-запад,

Другие молитвы, чтоб муж и любимый пришел из похода,

Чтоб крепкою стала рука молодая, воздетая гордо.

Меняется лик ее белый от мысли навязчивой вновь,

Как враг томагавком в бою ему выпустил кровь.

Но только она никогда за тебя не читала молитву,

За смуглое тело, за гребень орлиный и битву,

Она не просила, чтоб тысячи пуль одолел на бегу,

И если мой воин падет, я мишенью достанусь врагу.

О! Прочь малодушие, битвою думы полны,

Идите бесстрашно и вырвите славу войны,

И жадным рукам не поддайтесь по прихоти злой,

Владеют индейцы по праву рождения этой землей,

Хоть бедностью, горем и голодом ныне обязаны ей…

Возможно, того пожелал в небе Бог этих белых людей.

Как умирают красные мужчины

Он пленник! А есть ли вообще для них ад?

В насмешках озлобленных воды Гурона шипят?

Он – гордо презрительный, он ненавидит закон,

Наследник племен ирокезских убийственных – он,

Он – вождь кровожадный могавков, несметных числом,

Кто боль презирает, смеется над горем и злом,

Здесь, в злобных объятиях близкого ныне Гурона

Гнушается он, даже пленный, касанья и стона!

Он пленник! Но он не повержен, Могавки храбры,

Никто никогда не сказал: ирокезы – рабы,

Душой ненавидел он это ничтожное племя всегда,

Что бродит на Симко, усеяв вигвамами там берега.

Он брови нахмурив, стоит и взирает бесстрашно,

Глядит вызывающим взглядом надменным, как стража

Судьбу обсуждает его над ужасною бездной,

Как будто стремится унизить их волей железной.

И выбор враги смельчаку предлагают тогда:

«Захочешь ли ты

На огненном ложе свои отпечатать следы,

Босыми ногами ходить по углям до тех пор,

Пока в Страну Душ не откроется вечный простор,

И песня твоя, ирокез, ублажит наше ухо?

А может по-женски не хватит для этого духа?»

Орлиные очи его засверкали, и сжалась рука

От их оскорблений, как бог он глядит свысока,

«Готовьте огонь» – говорит, презирая врага.

Не знает пока он, что этот трусливый отряд

Глотать будет пыль, целовать ирокезов наряд,

У ног победителей ползать, зализывать раны,

Когда боевые могавков забьют барабаны.

За смерть его будет отмщение воинов скоро,

Погибнут враги на кострах племенного раздора,

Они, похитители мерзкие, жалкие, здесь напоказ

Дубинки в лицо выставляют с насмешкой сейчас,

Не думают, что их вонючие, красно-кровавые скальпы

Могавки на пояс повесят, когда попадутся им в лапы.

Дорога углей раскалилась до белого зноя,

Он видит дорожку огня, под деревьями стоя,

Не дрогнув уже, как скала, подается вперед

В горящие груды, военную дикую песню поет,

Как пел он когда-то, в былые бродя времена

По южному дому, поросшая лесом страна

Спускалась по тропам к морской и озерной воде,

И речь ирокезская нежно журчала везде,

Про доблесть и подвиги песни поведают там,

Где ныне стоит ирокеза бесстрашный вигвам.

Гордится и дышит он долгим пылающим следом,

А танец военный – намеренный вызов при этом,

Обуглились мышцы, горят и сжимаются стопы,

Он пляшет на грани, презрение выразить чтобы.

С орлиным пером он надменную голову держит,

Стучит еще сердце, и челюстей слышится скрежет.

Не рухнет на угли, но медленней движутся ноги,

И песнь его смерти дичает на вечном пороге,

И яростней голос звучит за вершинами леса,

«Счастливых угодий охотничьих» спала завеса,

Один дикий крик – и последний родному простору,

Он к смерти склонился, но в этих лесах не к позору.

As Red Men Die

Captive! Is there a hell to him like this?

A taunt more galling than the Huron's hiss?

He – proud and scornful, he – who laughed at law,

He – scion of the deadly Iroquois,

He – the bloodthirsty, he – the Mohawk chief,

He – who despises pain and sneers at grief,

Here in the hated Huron's vicious clutch,

That even captive he disdains to touch!

Captive! But never conquered; Mohawk brave

Stoops not to be to any man a slave;

Least, to the puny tribe his soul abhors,

The tribe whose wigwams sprinkle Simcoe's shores.