Чтение онлайн

— Я смотрю, родня сильно а тебя влияет, — задумалась Чирикли, покручивая чашку с чаем, — и ко мне тебя уговорили пойти, и безвкусицу эту налепили… Не мог из них кто-то зла желать? Ради наследства, например?

Кирилла передернуло от одной мысли, что тетушки могли быть причастными ко всей этой чертовщине.

— Не хотел бы я в это верить, — медленно сказал он и одним махом опустошил свою чашку. — Они воспитывали меня втроем. Mама oсталась одна, отец у меня подонок редкостный был, бросил ее в нищете, а она ради него даже университет оставила, от всего отказалась. Если бы не тетки… Правда, батя потом вернулся, пытался все наладить… не вышло. Умер вскоре. Ну… я не слишком страдал. Насмотрелся, как мать из-за него мучается.

— Mы можем проверить, — прикусила губу Чирикли, когда он замолчал. — Я увижу, если это они. Рядом с тем, кто тебя проклял, обязательно что-то случится… я могу попытаться заглянуть в запределье.

— Это опасно? — спросил Кирилл, подумав.

— Нет, — солгала девушка.

Она не была шарлатанкой, из тех, что лишь глазят людей, но зато знала не один способ, как снимать порчу. Пусть это были весьма опасные способы. Чирикли хорошо усвоила от бабушки одно — нет такого проклятия, которое нельзя снять. Даже если порчу навел какой-нибудь северный шаман — их много хлынуло после развала Союза в города, позабыв о заветах предков. Чирикли прежде не понимала тех магoв и целителей, которые пытаются заработать на своих способностях — пока саму жизнь не столкнула с необходимостью выивать. А многие маги… они делали добро, но добро, совершенное за деньги… это неправильно. Ведь они могут нечаянно отдать другому чуую болезнь, снятую не по правилам… Магия — опасная вещь. И плохо, когда об этом забывают. И Чирикли была рада, что больше не будет работать ее салон для гаданий.

Поверил ли Кирилл? Чирикли взглянула на него, решив применить дар убеждения. Достаточно лишь какое-то время пристально смотреть в глаза человеку, мысленно повторяя одно старинное заклинание, и он поверит тебе во всем и пойдет за тобой, куда ты скажешь. Чирикли не любила применять внушение, считая это подлостью. Но в данном случае у нее не было другого выхода. Этот мужчина слишком благороден, он не даст ей рисковать. Даже ради собственного спасения.

Чернота ее взгляда манила, будто колдовское болото, и Кирилл погружался в него, не пытаясь сопротивляться. Ее глаза казались наполненными патокой или тьмою, были они ночным морем, что плещется в тумане древнего волшебства. Они были началом и концом всего. Они были. И Кирилл готов был сделать все, что она скажет, лишь бы не покинуло это ощущение всепоглощающего счастья и пoлета над притихшей спящей землею.

— Кажется, я спать хочу… — пpобормотал он, потом встал, пошатнувшись, и Люба подскочила, подставила плечо.

Так, в обнимку, они и дошли до спальни, где он устало рухнул на постель, притянув к себе девушку. Она вскрикнула едва слышно, не ожидая такой реакции, попыталась скинуть тяжелую руку, но Кирилл с силой прижал Любу к себе, щекоча дыханием шею. Девушка замерла в его руках, как птица в силке, не зная, что делать, и испугалась тех чувств, которые вспыхнули в ней от прикосновений этого мужчины. Будто горячий огонь поднялся из глубины, затопив странными и опасными желаниями. Хотелось погладить Кирилла по волосам, потом по щеке, спустившись пальцами к груди, чтобы ощутить каменные мышцы… Нагнуться к его лицу, закрыв весь мир своими волосами, чтобы он не видел ничего, кроме ее глаз. Поцеловать тонкие, четко очерченные губы с небольшим шрамом сбоку, из-за которого кажется, что Кирилл всегда саркастически усмехается.

К счастью, мужчина уже крепко спал. Люба несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы успокоиться. Она должна держать себя в руках. Она не должна даже находиться в этой квартире с Вознесeнским, не говоря о чем-то большем. Снова попыталась выбраться из объятий Кирилла, но не вышло. Пришлось смириться и попытаться заснуть, но, несмотря на усталость после такого бурного дня, сон е шел. И Чирикли ещё долго лежала на мужской груди, слушая, как бьется сердце этого человека, ставшего таким близким и дорогим.

Спалось Чирикли очень плохо, несмотря на то, что после полуночи она незаметно выскользнула из рук Вознесенского, который что-то недовольно забормотал, но не пришел в себя, и отправилась в гостиную, на диван, который ей изначально и предоставил Кирилл в качестве спального места. Он предлагал свою комнату, но девушка категорически отказалась — и без того было тревожно и страшновато оставаться в квартире наедине с мужчиной.

Его сон был очень странным. Кирилл, пока она сидела над ним в спальне, поначалу хрипел, кашлял, иногда даже кровью, что очень напугало девушку, и oна зашептала старый заговор, который помнила с детства — всегда, когда кто-то болел, эти отрывистые древние слова говорила бабушка, прогоняя хворь. Помог ли заговор, или приступ прошел сам, Люба не знала, но мужчина вскоре притих. Правда, потом на его лице появился какой-то темный узор — будто паутина, но быстро пропал.

И лишь когда странности остались позади, Чирикла ушла на диван, чтобы тоже попытаться заснуть. на понимала, что ей обязательно нужно отдохнуть — завтра ответственный день, нужно показать ансамбль, быть на высоте, чтобы Кирилл не разочаровался в ней. Конечно, он обещал и слово свое сдержит, поддержит «Кармен», вот только одно дело, если будет заинтересован в развитии коллектива, другое — простой откуп. Лишь в первом случае у ансамбля появится шанс выжить. В это время такие шансы не каждому даются, и упускать их нельзя. А Чирикли — солистка, и должна показать все, на что способна. Петь, как в последний раз, танцевать, будто перед смертью. оворят, настоящее искусство должно идти от души, нельзя играть, нельзя притворяться. Нужно жить на сцене, и тогда зритель почувствует это, ощутив колдовство цыганского романса.

Чирикли не просто пела, она вкладывала в концертный номер всю себя, она импровизировала, она горела, она находилась не на сцене, а будто бы в ином мире, где нет иной радости, кроме ее звонкого голоса, кроме пьянящего танца. И засыпая, она мечтала о том, что ансамбль снова будет ездить на гастроли, снова зазвучат гитары, снова будут звенеть мониста и колокольчики на цветастых цыганских юбках, и снова будет гореть огонь в крови Чирикли-птички, которая живет только песнями и плясками.

Во сне, тревожном и коротком, Люба пела у высокого костра только для Кирилла. Вокруг расстилалась степная ночь, где-то вдалеке шумело море, вздыхая и плача, словно вторя романсам цыганки. А через пламя костра, через огненные его языки, Люба видела Кирилла, и его манящие глаза, и острые скулы, и твердые губы, которые так хотелось попробовать на вкус… И так хорош был он, с такoй страстью смотрел на Чирикли, что дрогнул ее голос и песня оборвалась. она подошла к мужчине и… проснулась в этот миг, сгорая от стыда.

Что за сны ей снятся? Неужели она так низко пала, что готова отдаться этому человеку? Кто ее тогда замуж возьмет? Кому будет она нужна, обесчещенная, забывшая о чистоте и порядочности?.. Да, Люба знала, что у других народов все иначе — русские девушки более раскрепощены, им больше позволено. Та же Ира — сколько любовников сменила с того времени, как Чирикли с ней познакомилась? Да счет давно потерялся. И Ира то и дело пытается свести с кем-то Любу, убеждает ее отказаться от принципов, которые в это время никому уже не нужны, даже глупы и опасны, потому что мешают жить свободной жизнью. Она пыталась знакомить подругу c богатыми мужчинами, которые могут быть спонсорами… Но Люба не могла переступить через себя и страх перед семьей, перед убеждениями, которые вдалбливали ей с детства. сли бы дядюшка или кто-то из родни узнал о том, что она иногда выбирается на вечеринки или дискотеки со своей неугомонной и раскрепощенной подружкой, точно бы прокляли! Или общаться перестали. Вычеркнули бы из своей жизни. Причем навсегда.

Сейчас, лежа без сна в квартире чужого мужчины, глядя на тянущиеся из окна рассветные лучи, Чирикли плакала от безысходности. Ей хотелось любить и быть любимой, но предать свои принципы она не могла.

А разве такой, как Кирилл, готов жениться? Он же ради того, чтобы остаться свободным, пошел на аферу, обратившись к ней, гадалке, с просьбой обмануть мать и теток. Да и вообще, о чем это oна мечтать вздумала? Кто ей разрешит пойти замуж за русского?

— Что случилось? — из спальни показался Кирилл, и Люба поспешно вытерла слезы, чтобы он не понял, что она плакала.

— Не спится, — сдавленно ответила она. — Тебе лучше?

— Я очень странно себя чувствую… Но неважно. Бывало и хуже. Мне показалось, что ты плачешь.

— Тебе показалось, — эхом отозвалась она, прижимая к груди одеяло, завернувшись в него, как в кокон, словно оно могло спасти от взглядов мужчины.

— Не бойся, я не трону тебя, я знаю о ваших цыганских… — он помедлил, явно подбирая слово. — О ваших… законах. И не посмею разрушить твою жизнь. Я не такой уж и беспринципный, как может показаться на первый взгляд. Просто жизнь сейчас тяжелая. Мой бизнес дался мне нелегко, пришлось стать грубым и жестоким. Иначе меня бы сожрали.