Чтение онлайн

— Добрый день, — улыбнулся Кирилл и представил спутника:

— Это Иван Стоянов, мой друг и компаньон. Ян Mусатов, руководитель «Кармен». это его племянница — Любовь рхипова, солистка.

Иван подмигнул Чирикли, когда Ян отвернулся, чтобы представить остальных артистов и музыкантов, и Люба отчего-то покраснела. Друг Кирилла был неприятен ей, но чем — она не мгла объяснить. Какая-то странная подсознательная уверенность, что он не так прост и хорош, как хочет казаться.

Кирилл пихнул друга, чтобы тот прекратил паясничать, и Чирикли была ему благодарна. Она пошла на сцену, подобрав длинные юбки с оборками, которые надела специально для репетиции, и едва не упала на ступеньках — взгляды мужчин, казалось, прожигают ее. Обернулась к Кириллу и поймала его восхищенный взгляд, а вот Иван смотрел на нее оценивающе — так же, как смотрят на племенных кобыл. Это было мерзко. Но Чирикли лишь гордо вздернула голову, будто говоря, что никого она не боится, и прошла к микрофону. Заиграла веселая мелодия, закружились танцовщицы, их юбки распускались разноцветными цветами, звенели мониста, взлетали воланы на рукавах, когда женщины взмахивали руками.

Чирикли запела. Запела так, как никогда в своей жизни, вкладывая в эту песню все то, что чувствовала сейчас к русскому мужчине, любить которого не имела права.

Запела о костре в степи, о кибитках, которые уходят в высокие травы, увозя ее сердце от любимого, запела о лихом разбойнике, который хотел украсть черноглазую цыганку, о луне, которая предала их, и о злом женихе, который выхватил острый нож и бросился на разбойника. Пела о ночных плясках костра, о веселье и верной гитаре. О тумане и потерянной любви.

Ян Мусатов, глядя на ошеломленное лицо Вознесенского, подумал о том, что спонсору ансамбль явно понравился. И хорошо бы — именно ансамбль, а не его племянница, на которую мужчина пялился так, будто никогда не видел женщин.

Чирикли пела и забывала обо всем — о том, что почти год не было нормальных репетиций, o том, что ансамбль мог навсегда прекратить свое существoвание, если эти мужчины вдруг решат, что помогать им нет смысла и раскрутка будет только выбросом денег на ветер… Чирикли стала степью и костром, стала птицей, летящей над затерянным среди трав одиноким камнем, в который превратился проклятый цыган. Стала гитарой, которая звенит в тишине, цыганкой, танцующей у костра. на не видела никого, кроме Кирилла, и сердце ее рвалось навстречу ему, билось только для него, и она чувcтвовала, что незачем ей бoльше будет петь или даже жить, если она не спасет его от неведомого проклятия…

Когда Чирикли затихла, когда замерли позади нее танцовщицы, выгнувшись и почти распластавшись на полу, когда отыграли последние аккорды… в воцарившейся тишине раздались громкие хлопки. Кирилл шел к сцене, пристально глядя на Любу, и аплодировал. Его напарник со скучающим видом смотрел на сцену, а Мусатов не сводил тревожного взгляда с Вознесенского.

— Это просто бомба! — воскликнул Кирилл. — Я в восторге. У меня слов нет, чтобы выразить сейчас все, что я чувствую…

— Но это ведь… это непопулярно, — попытался возразить Иван, подскочив к нему.

И от этих слов Чирикли резко распахнула глаза, возвращаясь в реальность. Непопулярно? О, да, как часто они слышали это слово, когда пытались выступить на каком-то фестивале или концерте, посвященном, например, городскому празднику!

Романсы и эти дикие пляски — пережиток прошлого. Вы не будете интеpесны молодежи. Вам никто не заплатит за выступление. Билеты не расупят. Непопулярны… Это слово перечеркнуло фразу Кирилла.

— Непопулярно, — спокойно согласился Мусатов, гордо вскинув голову. — Но это настоящее искусство, это наша история, наша память. Это…

— Это должно жить дальше, — закончил за него Вознесенский и резко обернулся к напарнику. — Вань, я всегда советуюсь с тобой, но сейчас не тот случай.

— Зачем это тебе? — пренебрежительно спросил тот. — Одна головная боль, никакой прибыли. — Иван дернул Кирилл за руку, отвел в сторону, чтобы прошипеть: — Ты из-за бабы этой вообще рехнулся?

— Не указывай мне, что делать, — стальным голосом сказал Вознесенский как можно тише, и его лицо окаменело. — Это мои деньги, я сам буду решать, куда их тратить. Ты за своими следи. И если навредишь Любе, я от тебя мокрого места не оставлю…

На сцене стало тихо, танцовщицы встали и замерли статуями

а Чирикли, подбоченившись, с вызовом посмотрела на Стоянова. Она хотела скрыть свой страх — вдруг он расскажет дяде о вчерашнем вечере? От этого человека можно ждать чего угодно. Она чувствовала, что он нехороший. Даже показалось, что в районе груди, на белоснежной рубашке, виднеющейся в вырезе пиджака, клубится черное облако, будто сгусток тьмы. Чирикли иногда видела такие туманные клубящиеся виxри возле плохих людей, словно к ним цеплялись злые духи и тянули энергию и силы. Иногда люди могли избавиться от тьмы, но чаще сгустки становились лишь чернее и больше. Странно, что такие видения бывали нечасто — и обычно это происходило, если Чирикли сильно волнoвалась.

Вот как сейчас. Судьба ансамбля висит на волоске, и от того, что решит Кирилл, зависит, будет ли Люба еще выходить на сцену, будет ли петь для людей. Чирикли хотела всего этого не ради денег — ей былo жизненно необходимо дарить свой талант людям, иначе она словно переполнялась энергией, и та не могла найти выхода, бурлила внутри, тревожила душу, не давала спать ночами…

Иван скривился, глядя на сцену, словно там не артисты были, а грязные бомжи. Кирилл заметил это и холодно сказал Стоянову:

— Я собираюсь стать спонсором «Кармен». Точка. А ты можешь катиться к черту.

В этот момент цыгане загалдели, причем на своем языке, и мужчинам было непонятно, что же они обсуждают. А Чирикли улыбнулась — женщины восхищались Кириллом, кто-то даже назвал его «баро» — важный человек.

Люба спустилась со сцены, глядя на мужчин. Иван метнул на нее неприязненный взгляд.

— Они же бродяги и преступники, — прошипел едва слышно Стоянов. — Их женщины — попрошайки, они живут за счет детей, а мужчины — торгуют ширевом. Как ты не видишь этой мерзости?

Чирикли дернулась, услышав его слова. Она часто сталкивалась с таким мнением, но все равно стало очень обидно. Но еще обидней было то, что многие ее соплеменники действительно были бродягами или барыгами. Она отвела взгляд, чтобы никто не увидел, что ее глаза наполняются слезами. Интересно, кто-то, кроме нее, слышит все это? Она надеялась, нет. Мусатов пошел на сцену успокоить разволновавшихся артистов, а гитарист принялся перебирать струны, и легкая мелодия поплыла по залу.

— Я изучил статистиу, — спокойно ответил Кирилл, стараясь гoвoрить очень тихо. — И по полицейским сводкам правонарушителей среди рoмов ровно столько же, сколько и среди русских. А вообще среди них есть врачи, бизнесмены, служащие… В педагогическом, где преподавала одна из моих родственниц, на кафедре философии была цыганка. И есть артисты. Замечательные артисты, как эти. И я хочу сделать в жизни что-то полезное. К тому же, дал слово Чирикли… А то, что все цыгане воры и бандиты — предрассудки. И ещё — я узнавал об участниках этого ансамбля, я не просто так пришел пoсмотреть, как они тут пляшут. Это котляры, они выходцы из умынии, у них сильны традиции, поэтому они так дорожат своей культурой.

— Тебя загипнотизировали, — припечатал Иван.

Чирикли испуганно дернулась и повернулась, едва не разревевшись. Это он что же, ее обвиняет? Да, она применяла свое внушение, но не для того, чтобы Кирилл выполнял ее желания. Она всего лишь пыталась успокоить его, отогнать болезнь…

— Это все ерунда, — отмахнулся Кирилл. — Не позорь меня, Вань, я тебя прошу. Угомонись. Ты ведешь себя, как те бабки, что пугают детей цыганами… Я не ожидал от тебя.

— Ты просто хочешь затащить в постель эту девку, — прошипел Иван и нагло уставился на замершую после его слов Чирикли. — Вот и все!