Погадай на любовь
Шрифт:
Зла Чирикли была даже не на эту женщину, которая мотыльком-однодневкой летела на огонь чужой испепеляющей страсти, а виновника всего случившегося — отца Кирилла Вознесенского. Того, кто играл — бездумно и легко — чужими судьбами. Кто обижал близких людей. Не ценил жену… Из-за кого теперь страдает мать Кирилла и он сам.
Но Люба была уверена, что как только узнает, кто проклял эту семью, то сможет помочь! Обратится к той ведьме. Не бывало еще таких чар, действие которых нельзя было бы отменить. К тому же, у нее есть козырь в рукаве — ее сильная и умная бабушка, которая обязательно помоет! Пусть даже придется потом пойти на конфликт с семьей… Но Люба придумала, как смягчить родню — она решила сказать им, что в роду Кирилла были ромы, но он скрывает это из-за цыганских погромов, которые происходили во время Отечественной войны в Одессе, куда ссылали цыган из Румынии. Кали траш — черный ужас, так говорила бабушка…
Доказать происхождение Кирилла Любава не сумеет, но и не нужны доказательства — многие в те времена скрывали свою кровь, меняли документы… а у кого-то и бумаг-то не было, таборная жизнь отличается от привычной городским людям… За этими мыслями Чирикли не заметила, как прошла вслед за женщиной большой проспект, миновала морской вокзал и каким-то странным образом — слишком быстро! — оказалась на одной из улиц Молдованки, старого района дессы, где до сих пор царила атмосфера той, прежней жизни. Впрочем, Чирикли шла сейчас иными дорогами, люди такими не ходят, вот и смогла незаметно оказаться в этом месте, куда, возможно, любовница Вознесенского-старшего добиралась больше часа.
Старинные закрытые дворики с каменными ступенями, куда вели полутемные арки, белье, что полоскалось на ветру, обвивший стены дикий виноград, запустение и атмосфера забытости и заброшенности — вот каким был этот район. И маленькие домишки — увидеть здесь здания выше двух этажей большая редкость. Домишки обшарпанные, обсаженные платанами, жмутся друг к другу, и кажется, время в этом месте застыло. Ничего не меняется. Закоулки, лабиринты узких улочек, подворотни. Еще пока открытые… Если прийти в этот район во времена Чирикли, мнoгие дворы будут уже заперты, чтобы никто не шастал. Но пока арки приветливо распахивались перед прохожими, и по серым стенам старинных зданий метались тени… Район, где жили налетчики и бандиты всех мастей, был самым знаменитым местом Одессы.
Именно сюда направлялась женщина в поисках того, кто накажет ее обидчика. на заглядывала с широкой прямой улицы во дворы, скрывающие ото всех свои тайны, словно плохо помнила адрес.
Дворы, дворы… обветшалые, пыльные, грязные. Чирикли скользила по изнанке Одессы, и здесь, на той стороне, было еще серее, ещё мрачнее, чем в реальности. Дома казались еще более облезлыми, люди — злыми и обреченными… бездомные коты и псы бродили целыми стаями, но местные не боялись. Они недоуменно смотрели на женщину, которая ходила по их дворам в своем слишком коротком открытом платье и на своих слишком высоких тонких каблуках… Чирикли даже удивилась, что никто не трогает ее, впрочем, еще раннее время, вот вечером тут точно лучше не гулять в одиночестве…
Женщина брезгливо отшатнулась от старухи, кoторая воняла рыбой — та мчалась за каким-то оборванцем, дико ругаясь, с ножом в руках, испачканная в крови и шелухе — наверняка парнишка хотел стащить у торговки рыбину, которую та как раз чистила. Женщина в ужасе смотрела вслед матерящейся торговке, а Чирикли фыркнула — да уж, в этих местах и не такого насмотришься. Колоритно. В детстве она бывала здесь с бабушкой — они ходили в гости к ее старой подруге, и, присмотревшись, Любава даже узнала дворик. Именно в этом старом доме и жила тетка Ася, которая так метко придумывала имена и прозвища, что они надолго прилипали. Именно она впервые назвала Любаву птичкой. Чирикли.
Странное нехорошее предчувствие кольнуло сердце, когда любовница отца Кирилла шагнула в арку и направилась к знакомой двери. ся, бабушкина подруга, была гадалкой, и Чирикли не раз слышала от нее жуткие истории про цыганские проклятия и магию. Тетка Ася рассказывала вечерами страшилки про мертвый табор и негаснущий в степи огонь, про фашистов, в концлагере которых успела побывать еще девочкой… и неизвестно, что было страшнее — истории про лагерь или сказки про призраков.
Женщина меж тем пошла прямиком к двери тетки Аси, и Чирикли простонала обреченно. Если порчу делала бабушкина старая знакомая — быть беде. Она слишком сильна. И… кажется, умерла пару лет назад. То есть чары снимать попросту… некому.
На мостовой осталась лежать помада, выпавшая из сумочки рыжей, пока та искала бумажку с адресом. Чирикли задумчиво склонилась над этой вещицей, потом быстро подняла ее и зажала в кулаке. Вспомнились слова бабушки — что нужна кровь или предмет, принадлежавший тому, кто хотел сделать порчу.
Туман всколыхнулся, и изнанка города оттолкнула Чирикли от подворотни, куда нырнула рыжая тженщина, лишь на миг перед глазами мелькнула картинка — старая цыганка в платке, повязанном криво и небрежно, в застиранном платье и сером фартуке, открывает двери хрупкой даме и хмуро смотрит на нее. По стенам ползет плесень, усеянные трещинами ступени прикрыты ткаными затертыми половичками…
Все скрылось в тумане, и Чирикли с ужаcом поняла, что не знает, куда ей дальше идти. Послышался тоскливый одинокий собачий вой, его подхватило несколько псин, и от этого жуткого звука мурашки поползли по спине.
Пахнуло болотом и грязью, пеплом и дымом от прогоревшего костра. И вернулся страх.
Глава 8
Кирилл проснулся с чувством страшной и невосполнимой потери. В квартире пахло воском, дымом, чем-то, похожим на полынь. Он помнил этот запах еще с детства — пустырь за домом зарастал каждое лето серебристой травой, и в воздухе невыносимо горчило.
Рассвет неслышно вползал в комнату, оставляя на подоконнике розовые отсветы, и золотистые лучи скользили по белым стенам и пушистому ковру. Кирилл поспешно вскочил с постели, с удивлением осознав, что почти вcю ночь спал без кошмаров, но тут же схватился за голoву — виски прострелило болью, причем настолько сильной, что показалось, будто его ударили чем-то острым. Пошатываясь и чувствуя себя как с похмелья, мужчина добрел до коридора, где на журнальном столике чадила, догорая, белая свеча. И от нее странно пахло.
А зеркало — запотевшее, словно в парилке — было испещрено трещинами, которые веером расходились из нижнего угла. Красная надпись на незнакомом языке вызвала оторопь и страх. Кровь? Или просто краска?.. Но кто мог попасть ночью в запертую изнутри квартиру, чтобы устроить это все?.. И как?..
А вчера вечером, Кирилл мог бы поклясться, с зеркалом было все в порядке, и Люба при нем занавесила его белой тканью, которая сейчас валялась на полу.
Чирикли нигде не было. Кирилл бросился в ее комнату — но кровать будто и не расстилали, и вещи Любавы лежали нетронутыми, а на кухне все было так, как вечера. Чашки с засохшей кофейной гущей, полотенце на подоконнике, задернутые шторы… Казалось, в этой квартире никогда и не было чернявой цыганочки. И если бы не ее сумка в комнате и свеча в коридоре, то Кирилл и правда решил бы, что ему все приснилось.
Ушла?.. Кирилл бросился в прихожую — но ботинки Чирикли стояли у порога, пальто висело в шкафу, шарфик свернулся красной змеей на полке, там же были перчатки и берет. Не могла же она уйти раздетой?.. Она вообще не могла бы уйти из квартиры — эта странная уверенность пронзила Вознесенского, когда он обернулся и поднял взгляд на разбитое зеркало. На какой-то миг Кириллу показалось, что там мелькнуло испуганное лицо Чирикли, потом все заволокло дымом, и белая тень приникла с той стороны стекла. Пустые глазницы призрака вдруг покраснели, тонкие струйки потекли по бледному лицу, словно дух плакал кровью. Кирилл моргнул — и все исчезло. Былo снова просто разбитое зеркало с двумя словами на чужом языке.