Погибель Империи. Наша история. 1941–1964. На пике
Шрифт:
После освобождения Варшавы в январе 45-го войска 1-го Белорусского фронта стремительно продвигаются дальше по территории Польши. Вдоль дорог врывают деревянные щиты с плакатами, изображающими бойца, присевшего перемотать обмотки. На плакате надпись: «Дойдем до Берлина!»
Портнихи в польских городах в эти дни 45-го приобретают неожиданных заказчиц. Это наши регулировщицы. Они просят подогнать по фигуре свои гимнастерки. Весной 45-го им предстоит стоять на виду у всей Европы.
Вблизи советского КПП на германской границе на полуразрушенном доме дегтем большими корявыми буквами написано: «Вот она, проклятая Германия!»
Войскам жуковского 1-го Белорусского фронта до Берлина в это время остается меньше сотни километров. И речь идет о том, что Берлин можно взять уже в феврале. Жуков в воспоминаниях пишет: «Действительно, в то время противник на подступах к Берлину располагал ограниченными силами и оборона его была слабой. Это было нам ясно. В связи с этим командование фронта дало войскам фронта нижеследующую установку». В этом документе за подписью Жукова читаем:
«Стремительным броском 15–16 февраля взять Берлин».
Предложения по наступлению на берлинском направлении вносились в Ставку Жуковым и командующим 1-м Украинским фронтом Коневым еще 26 и 28 января. И были утверждены Ставкой. Правый фланг 1-го Белорусского фронта Жукова граничит с территорией действия 2-го Белорусского фронта Рокоссовского. Рокоссовский в этот момент ведет наступление против немецкой группировки в Восточной Померании. Страхуясь от возможного удара со стороны этой группировки, Жуков обращается к Сталину: «Я прошу не останавливать наступление войск фронта. Для обеспечения нашего правого фланга достаточно усилить фронт еще одной армией».
То есть Жуков, чтобы взять Берлин в феврале, просит у Сталина одну дополнительную армию. Жуков пишет: «Верховный обещал подумать, но ответа в тот день мы не получили. После дополнительных переговоров Верховный обязал нас хорошо подумать о своем правом фланге, но в выделении дополнительных сил отказал». Тем самым решение Ставки о начале Берлинской операции и ориентировка фронтам на взятие Берлина в феврале 45-го ничем не подкрепляются и зависают. Этот вопрос для Жукова крайне болезненный. В его воспоминаниях спору о том, можно или нельзя было взять Берлин в феврале, отводится большое место. Спорит Жуков в 60-е годы с маршалом Чуйковым. Чуйков полагает, что «Берлином можно было овладеть уже в феврале». А вот Жуков, в 45-м как раз нацеливший войска на взятие Берлина в феврале, в 65-м выступает жестким оппонентом Чуйкова. Спор получается долгим, на восьми страницах жуковских мемуаров. После чтения мемуаров Жукова возникает ощущение, что Жуков сам неожиданно отказался от февральского наступления на Берлин. Он ссылается на угрозу с фланга, возникшую со стороны Померанской группировки противника, против которой ведет наступление Рокоссовский.
Жуков в своем споре с Чуйковым говорит: «Чуйков утверждает, что вопрос о возможности взятия Берлина еще в феврале 45-го поднимался им впервые на конференции в Берлине в 1945 году, но тогда он не получил широкого освещения». Так выглядят жуковские слова в книге его воспоминаний, опубликованной в 1969 году после тщательной редакторской правки. В перестроечное время выходит полный вариант воспоминаний маршала Жукова.
В полном варианте пассаж Жукова о Чуйкове звучит так же, но имеет продолжение. Да, Чуйков выступал в 45-м на конференции по вопросу о возможности взятия Берлина в феврале, но тогда он не получил широкого освещения, поскольку был, по существу, связан с критикой действий Сталина. Больше Жуков ничего не пишет и в полном варианте воспоминаний. По-видимому, угроза критики действий Сталина уже достаточный повод для Жукова, чтобы закрыть любую тему. Когда Жуков спорит с Чуйковым, он, по сути, защищает Сталина. Что касается маршала Чуйкова, написавшего в 1965 году, что Берлин можно и нужно было взять в феврале 45-го, то его немедленно вызвали на ковер к начальнику Главного политического управления армии (ГлавПУр) Епишеву. В присутствии других военачальников ему устроена проработка. Чуйков настаивает: «Для наступления на Берлин было достаточно сил. Кто же нас задержал? Противник или командование? Два с половиной месяца передышки, которые мы дали противнику, помогли ему подготовиться к обороне Берлина». Начальник ГлавПУра Епишев в ответ говорит: «Нельзя очернять нашу историю, иначе не на чем будет воспитывать молодежь».
Жуков в воспоминаниях, естественно, не упоминает о плане Берлинской операции, который разработан им к 10 февраля 1945 года и который будет реализован позже. Но Берлин, не взятый в феврале, будет взят в мае с гигантскими потерями. Бросок на Берлин будет сделан тогда, когда союзники подойдут к нему так же близко, как и советские войска.
В начале февраля 45-го союзники еще далеко от Берлина. Начало февраля – это встреча Сталина, Черчилля и Рузвельта в Ялте. В Ялте согласовываются границы зон оккупации в Германии и Австрии. Восточная Германия вместе с Берлином, Померания и Восточная Пруссия отойдут под советский контроль. Но накануне Ялты Сталин решает подстраховаться в Восточной Пруссии. Он хочет, чтобы советские войска уже фактически были там к началу территориальных переговоров с союзниками. Сталин отрывает часть армий Рокоссовского, наступающих на запад в Померании, и разворачивает их почти на 180 градусов в направлении Восточной Пруссии. Оставшимся силам Рокоссовского Сталин приказывает двигаться дальше, на Берлин. Рокоссовский напишет в воспоминаниях:
«На мой взгляд, можно было повременить с ликвидацией окруженной немецкой группировки в Пруссии и ускорить развязку на берлинском направлении».
То есть Рокоссовский считает: если бы не неожиданное решение Сталина, то наступление на Берлин в феврале 45-го было бы делом реальным. Но Рокоссовский рассуждает как военный, а Сталин как политик: он столбит Восточную Пруссию. Ослабленному фронту Рокоссовского, раздвоенному Сталиным, уже трудно прикрывать Жукова с севера. Когда Жуков говорит, что чувствует немецкую угрозу с севера, он говорит правду. Но он не указывает или не задумывается о том, отчего возникла эта угроза. А возникла она оттого, что Сталина в тот момент больше интересовала Ялта, чем Берлин.
Кроме того, в преддверии Ялтинской конференции Сталин решает излишне не пугать союзников, прежде всего Рузвельта, мощью Красной армии и потому в тот момент не торопится со взятием Берлина. Таким образом, по совокупности соображений Сталин отказывает Жукову в возможности броска на Берлин в феврале 45-го и тем возлагает на душу Жукова тяжелый грех. В апреле, когда немцы укрепят оборону Берлина, штурм города потребует огромных жертв. И Жуков эти жертвы принесет.
7 марта 1945 года Сталин вызывает Жукова в Москву. Принимает его на даче.
Рассказывает Жукову о Ялтинской конференции.
Жуков пишет: «Я понял, что он остался доволен ее результатами». Зоны оккупации Германии в принципе согласованы. Принято решение о получении репараций. Решен вопрос о границе Польши. Согласованы условия, при которых Советский Союз вступит в войну против Японии на стороне союзников.
Жуков пишет:
«Верховный сказал: „Идемте разомнемся немного, а то я что-то закис”. Во всем его облике, в движениях и разговоре чувствовалась большая физическая усталость. За четырехлетний период войны Сталин основательно переутомился. Это не могло не отразиться на его нервной системе».
Через двадцать лет в частном разговоре с писательницей и военным переводчиком 1-го Белорусского фронта Еленой Ржевской Жуков скажет конкретней: «После войны он был болен. Сталин сам мне говорил: „Я даже своей тени боюсь”».
Маршал Жуков рассказывает Елене Ржевской: «Я как-то ехал со Сталиным. Стекла в машине вот такие, сантиметров десять. Впереди сел начальник личной охраны Сталина генерал Власик. Сталин указал мне, чтобы я сел на заднее сиденье». В машине три ряда сидений. Так и ехали: впереди Власик, за ним Сталин, за Сталиным – Жуков. Жуков потом спросил у Власика: «Почему он меня туда посадил?» Власик ответил: «А это он всегда так. Если будут спереди стрелять – в меня попадут. А если сзади, то в вас». Таков Сталин.
А Жуков на своем месте, на фронте, бьет по лицу кожаными перчатками начальника штаба армии генерал-лейтенанта, а тот стоит перед ним навытяжку. Но тот же Жуков 4 декабря 1941 года, в самый критический момент войны, в телефонном разговоре скажет Сталину, что ему, Жукову, лучше знать, как поступать на фронте, а это в Кремле можно играть в оловянных солдатиков.
И в завершение разговора выпустит в Сталина обойму матерной брани и бросит трубку. И Сталин стерпит.
И тот же Жуков накануне войны, будучи начальником Генштаба, весной и летом 41-го вслед за Сталиным не желал реагировать на информацию о неотвратимости нападения на СССР.