Чтение онлайн

Матвеич лениво оборачивается, встает и поднимает на лоб очки.

– Что?

– Иди сюда! Приписных брали?

– Ну, брали.
– Приблизившись, Матвеич снимает очки и протирает запотевшие стекла.
– А что?

– Ах ты, мать твою так! Шо!
– сердится Гордеич, поблескивая золотым зубом и темнея румынским лицом.
– Рамки принес?

– Рамки?.. Надо - принесу. За мной не станеть.
– Он собирается идти в будку за рамками, делает несколько неверных шагов, но Гордеич останавливает его резким окриком:

– Поздно! Без тебя обошлись. Пока раскачаешься - рак на горе свистнет.

– Чего тогда шуметь, раз поставили.
– Потускневшее лицо Матвеича озаряется улыбкой. Он вытирает платком плешь и усаживается на краешек лежака. Вид его невозмутим.

– Чего, чего, - ворчит Гордеич, задетый олимпийским спокойствием Матвеича.
– Не притворяйся. Сам знаешь: чего!

– Договорились ставить - давайте ставить, - говорит тесть, стыдливо отводя взор от Матвеича.
– Без напоминаний.

Матвеич смотрит на него прямо, не мигая.

– Я рази против? Давайте.

– Ох, Матвеич!
– кипятится Гордеич, плотно прикрывая крышку и заглядывая в леток.
– Поставили!

Опоздал!

– Ну так чего ж...

– Того ж! Опять баба не виноватая. Аборт сделала, а клянется - не грешила.

– Принесть, что ли?

– Сиди. Запакуешь приписных. Это тебе в наказание, - подобрев, смеется Гордеич.

После дневного облета мы с тестем запаковали свои ульи, прибили крышки гвоздями. Приготовились к переезду.

Только закончили с упаковкой - примчался на "Жигулях" Филипп Федорович. На стеклах и на капоте - толстый слой пыли: видно, мотается по степи с утра.

С ним приехала и жена - та маленькая, одетая, как старуха, женщина с ухватистым взглядом. Сегодня на ней шелковое, в синий горошек, платье. Дверцу она открыла, но вылезать не собиралась - сидела, прислушивалась к разговорам. Матвеич как-то рассказывал, что Филипп Федорович "спутался" с нею на пасеке в Лесной Даче:

из-за нее бросил жену с детьми. Чем она его приворожила- неизвестно, однако Филипп Федорович иногда хвалится, будто женщина она, каких поискать и не найдешь.

Боясь измены, она ходит за ним по пятам, редко отпускает от себя, всячески опекает и кормит Филиппа Федоровича сливками...

Филипп Федорович вылез из машины, отчего та качнулась слегка, поздоровался и, небрежно сунув руки в карманы, пошел вперевалку оглядывать ульи. Оглядывал цепко, переходя от дного к другому, краешком глаз стрелял на летки и покачивал головой.

– Плохо! Пчела, ребятки, окончательно села... Правда, некоторая несет на обножках бордовую пыльцу.

С эспарцета.

– С гледичии, - поправил его Матвеич.

– С эспарцета, - с нажимом сказал Филипп Федорович- ? проверял. Тут в шести километрах от вас делянка эспарцета. Цветет!

– Большая?

– Не-е, клочок. Чепуха на постном масле... У нас так же. Еле пчела шевелится. Надо переезжать. Я договорился с одним председателем колхоза. Стану под фацелию. И подсолнух рядом, в балочке. Ранний.

– Нам к тебе нельзя прилепиться?
– спросил Матвеич.

– Негде. Там фацелии, вишь ты, двадцать га. Сам еле перебьюсь... А вы подсолнух не забыли?
– Филипп Федорович с подозрительным вниманием мелькнул холодноватыми глазами по приписным.
– Торопитесь.

– Один управляющий обещает нас разместить, - подмигнув Матвеичу, сказал тесть.
– Шестьсот га подсолнуха!

– Какого?

– Шут его разберет. Мы не спросили, - как-то осекшись, медленно проговорил тесть.
– Наверно, у них простой.

– Если простой - вы герои. С гибридного меду не взять. Я убедился. "Передовик", "ударник", "элитный" - эти сорта не выделяют нектара. Смотрите не прогадайте.

Наши старики в недоумении пожали плечами, робко переглянулись. Сообщение Филиппа Федоровича было для них большой неожиданностью. В самом деле, они не знали, какого сорта подсолнух в совхозе, куда собирались переезжать! Открыв рты, они стояли и смотрели на весело улыбающегося Филиппа Федоровича.

– Что это у вас за ульи?
– показал он на приписных.

– Это мне сын привез на сохранение, - нашелся Матвеич.

– А-а-а!
– неопределенно протянул Филипп Федорович.

Он уехал, а старики еще долго не могли успокоиться.

Озадачил их Филипп Федорович своим внезапным посещением. Что ему надо? Чего он ищет? Всякие строили догадки, спорили. Но всем стало ясно: Филипп Федорович почуял неладное.

– На разведку приезжал, - с подавленным видом говорил Матвеич.

– Конечно, на разведку!
– хрипел Гордеич, поддергивая штаны.
– И дураку ясно! Шо он хотел выпытать?

Вот главное!

– Он уже выпытал, - с деланным спокойствием рассудил тесть.

– Шо?

– То, что мы не куем, не мелем. Сидим, как привязанные... А подсолнух у нас - неизвестного сорта!

– Федорович!
– поджигал его Гордеич.
– Ты же председатель колхоза! Бывший агроном... Какой ты агроном, если не определил сорта! Грош тебе цена в базарный день.

– Завтра поедем, и Федорович узнають.

– Я в колхозе обыкновенный подсолнух сеял. Тогда еще гибриды не были в моде. Как я определю?

– Спросим у знающих людей. Язык не отсохнеть.

Вечером, оставив пасеку на попечение Жульки, мы съездили в Лесную Дачу и вымылись в бане. В зале, наполненном густым паром, звенели шайки, плескалась из кранов вода и мелькали распаренные, красные тела. Матвеич до того упарился, ртом нахватался горячего тумана, что на миг отключился и пластом растянулся под душем с опрокинутой на голову шайкой. Мы подняли его и выволокли в предбанник. Там он пришел в себя, отдышался и, как я ни удерживал его, снова полез в парную.

– Не зря деньги платим!
– ошпаривая себя дубовым веником, кряхтел он. Ох, помираю... Сладко!

Втроем мы едва упросили его покинуть парную, в предбаннике переоделись в чистое белье, в зале выпили по кружке пива (тесть заплатил за всех) и, пошатываясь как пьяные, жадно глотая свежий воздух, пошли к машине. Теперь можно двигать на новое место. К белому доннику!

В этот вечер был ноль. За ночь пчелы съедят двести пятьдесят граммов и выгонят из нектара воду - будет к утру убыток. Это нас ничуть не огорчило. Ведь белый донник дает с одного гектара 130 - 500 килограммов меда. Потерянное мы вернем с лихвою.