Чтение онлайн

В этот день явился к нам лукавый гость - Филипп Федорович.

– Сидите? Кукуете?
– говорил он, пожимая нам руки.
– А вам известно, что в Тахте зацветают подсолнухи?

Через недельку я снимаюсь. Нечего тут высиживать.

– Уже цветуть?
– не поверил Матвеич.
– Рано.

– Рано у барана, а в Тахте подсолнушки те!
– Он открыл у "Жигулей" багажник, вынул оттуда светло-желтый подсолнух и небрежно протянул его Матвеичу: - На, полюбуйся!

– Не падалица?

– Тю! Я не охотник разыгрывать. Это вы меня тогда подкузьмили с донником. На участке сорвал, ей-богу!

Матвеич с недоверием и одновременно с завистью принял подсолнух, дунул на яркие вялые лепестки, провел ладонью по шершаво-липкой корзинке и передал Гордеичу.

– Липнеть. На такой подсолнух пчелы не сядуть.

– Я на чужом поле сорвал. На моем подсолнух мировой.

– Сильно цвететь?

– Только распускается. Через недельку полыхнет.

– Аж не верится.

– В Беляеве шапочки завязались, а в Тахте и подавно. Тахта! Самая теплая точка! Не зевайте, ребятки. Тут уже толку нема. Обзёл!

С этими словами Филипп Федорович сел в "Жигули"

и уехал, пожелав нам спокойной ночи.

– Вроде не брешеть, - в раздумье проговорил Матвеич. Реабилитируется... Быстрый! Уже разведал.

– Он не ждет манны небесной, - сказал тесть.
– День и ночь гоняет по степи.

– Нехай... Шило ему в задницу! Мы пороть горячку не будем. Тут маленько перетерпим.

– Что мы тут высидим?!

– Не паникуйте, Федорович. Нонче закат, гляньте, не кровавый, а светленький, с багрецой. На взяток.

Гордеич, раздосадованный, захрипел:

– Шо ты, Федорович, молишься на Филиппа! Он не дьячок, ты не прихожанин. Плюй с высокой горы!

– Он сильный разведчик, - сказал тесть.
– На него не плюнешь.

17 июня

Сегодня вдвоем ходили в верхний хутор. Хозяев опять не застали, хотя приспело обирать вишни: ветки в крупных рдяных ягодах свисали до земли. Я заглянул сквозь щели в забитые окна и увидел внутри хаты просторные, на деревянных полах комнаты, стены и потолки в них были побелены. Значит, хозяева действительно собираются продавать усадьбу или надумали переселиться обратно.

Двор пуст и довольно обширен: в нем легко можно разместить всю нашу пасеку, не затрагивая сада. Тесть, похаживая вокруг хаты, предавался идиллическим мечтаниям:

– Огород вскопаю, посажу картошку, лучок, огурцы.

Пожалуйста, Петр Алексеевич! С весны до зимних холодов столуйся с огорода, ешь свеженькое. Рисуй. На зиму можно не увозить пасеку, а составить улья в одну комнату. Какую-нибудь тетушку попросим, чтоб приглядывала. Раз в месяц буду наведываться. А? Хорошо?
– И он окидывал меня ясными, младенчески чистыми глазами.
– Летом привезу сюда бабку, пускай готовит нам еду.

Три-четыре хороших качки - и порядок. За мной, Маруся, не гонись. Я на много, Петр Алексеевич, не рассчитываю. Тридцати фляжек достаточно.

Он нарвал вишен и подал мне:

– Ешь! Все одно будет наша.

В это время из соседнего огорода донесся слабый старушечий голос:

– Кто там? Ты, Юхимович?

– Да нет, бабусь! Чужие. Купцы!

– А-а, родимые!
– чему-то возрадовалась старуха.
– Дайте-ка я притёпаю к вам, проберусь скрозь жигуку.

Ух, треклятая! Кусается... Никак не вырублю ее на перелазе, рук недостаеть.
– Старуха перешагнула через низкий полусгнивший плетень и, горбясь, семеня мелкими шагами, приблизилась к нам. Она одета в длинную, с оборками юбку. Спереди у нее фартук, голова повязана черным, в белые крапинки, платком - любимая расцветка всех деревенских, доживающих свой век старух.

– А где ваши соседи?

– У, сынок! Они на нижний хутор перебрались, к магазину.

Тестю польстило неожиданное обращение к нему старухи. Забыл он давным-давно, когда его называли сынком.

– А что, бабусь, я еще ничего? Сколько, по-вашему, мне лет?
– Он распрямил грудь и поднял голову, словно позировал перед фотокамерой.

Старуха подслеповато прищурилась, с неуверенностью обронила:

– Пятьдесят... чи меньше?

– О! Выходит, я парень хоть куда!
– тесть, необыкновенно довольный, широко улыбался.
– А сколько вам, бабушка?

– Пошел шестьдесят сёмый.

– Так я старше вас. Мне за семьдесят перевалило.

В слезящихся глазах старухи мелькнул и погас огонек удивления.

– Моложавые. Хорошо сохранились.

– Я по утрам зарядку делал, когда находился на руководящей работе. Сырые яйца пил заместо водки.

– А-а! Ну и хорошо, - кивнула старуха.
– Здоровье берегли. Я тоже водку не пила, а, вишь ты, состарилась.

Ноженьки не держуть. Сапачкой шибко махала. Всю силушку в поле порастеряла. Теперь вот со своим огородом не управлюсь. Картошка бурьяном зарастает.. Ох, грехи наши тяжкие!

– Одна живете?

– Одна. Дочки в городе поустроились. Зову, зову их домой - не хочуть. А чего бы тут не жить? Всего вдосталь. Ешь, пей. Ни одной молодой души на верхнем хуторе. Старики да старухи. Рушится хутор.
– Она вышла на улицу, повернулась лицом к озеру.
– Там было два ряда хат. Пустых. Побросали их. Цыганский табор расселили. Пожили цыгане с годка два, печки завалили и снялись. Не привыкли они на привязи стоять. Вольный народ... безалаберный.

– А эта чья хата? Где хозяева?

– На ферме. Он скотником, она дояркой. По полтыщи в месяц гребуть. На что им сдалось это поместье.

У них другое есть, большое. Мне наказали: объявится хороший купец продайте.

– Вот мы и хотим купить эту хатку.

– С богом!
– старуха перекрестилась.
– Покупайте.

Вы, я вижу, люди добрые... не цыгане. И мне веселее. Зимой, батюшка, страшно. Вон где от меня соседкина хата!

С моими ножками час тёпать.

– Сколько ж они просят за нее?

– Задаром отдають. Двести рублей.

– Я покупаю. Через неделю принесу задаток.

– А кто ж вы будете?

– Я, бабушка, пчеловод. На той горке, у лесополосы, стою.

Старуха завела нас к себе в хату, угостила вишнями, парным молоком, нарвала с грядки огурцов и зеленого лука, наложила в сумку с полсотни крупных яиц. Тесть вынул кошелек и хотел было расплатиться с нею, но она категорически отказалась и вернула ему деньги, заявив, что всякого добра у нее через край, некому есть.

– Берите, батюшка!
– суетясь вокруг него, говорила она.
– И еще приходьте. Не обедняю.