Чтение онлайн

– Вчера я был у озера. Ждал вас до полуночи.

– Я видела вас, - сказала она.

– Видели и не пришли!

– Да. Видела и не пришла. Я не люблю случайных знакомств... Так что же вы за тип?
– спросила она и уселась на склоненную к земле ветку.

– Я художник. Приехал на пасеку помогать отцу.
– Я подошел к ней ближе.
– А вы? Кто вы?

– Никто. Вы же видели. Гоняюсь за поросятами.
– Она заслонилась ладонью от солнца и сощурила веки.
– Летом я живу с родителями на этой даче, осенью и зимой коротаю дни дома, в хуторе Сливовом. Мы там купили хороший дом, с садом.

– Вы где-нибудь учитесь?

– Нет, - быстро ответила она, - не учусь. В прошлом году я сдавала экзамены в педагогический институт, и вдруг телеграмма: тяжело заболела мама. Я бросила все и вернулась домой. В войну наша семья попала под бомбежку, двух моих старших братьев убило, а мама...
– Голос у Тони оборвался, она закусила побледневшие губы и усилием воли сдержала навернувшиеся на глаза слезы.
– Вот, - через некоторое время сказала она и слабо улыбнулась.
– Теперь вы знаете всю мою биографию. Как видите, она у меня простенькая. Я - домохозяйка, а вы художник. Нам не о чем с вами говорить. Так же?
– Ее глаза испытующе, строго глядели на меня.

– Ваша судьба в ваших руках, - с жаром заговорил я.
– Только не поддавайтесь обстоятельствам.

– Что ж вы советуете мне делать?

– Учиться. Вам нужно учиться. Готовьтесь к экзаменам. Попробуйте снова поступить в институт. Пробейтесь туда во что бы то ни стало! Я помогу вам достать книги.

– Книги у меня есть, я их проштудировала от корки до корки.

– Тем лучше. И не раздумывайте, поступайте в институт.

– Это невозможно, - она приподнялась с ветки.
– Отец просит доглядеть их. Без меня они умрут с тоски.

Они только ради меня и живут.

– Но это самоубийство - губить молодость... все свои силы... ум! И ради чего? Ради каприза стариков! Вы же не совсем покинете их, будете приезжать. Нет, ваши родители не понимают, что из любви к вам губят вас окончательно. Ужасный эгоизм.

– Не говорите о них плохо, прошу вас!
– вспыхнула Тоня.
– Им нужно прощать слабости. У них была тяжелая жизнь, нам не понять ее.
– Она прошла мимо меня в сильном волнении.
– Мне пора.

Но, перепрыгнув через ручей, Тоня остановилась.

– Пожалуйста, не обижайтесь. Вы долго еще будете на пасеке?

– Месяца полтора.

– О! Тогда мы еще увидимся. До свидания!
– Она улыбнулась и помахала мне рукой.

Больше она не оглядывалась назад, быстро шагала к хутору, почти бежала, изредка наклонялась и рвала цветы, пестрея ситцевым платьем.

12 июня

Вчера на попутной примчался тесть, свежевыбритый, в тонкой льняной рубахе и в начищенных до блеска туфлях. Он истребил колорадского жука на своей картошке, перед отъездом на пасеку попарился в новой красногорской бане. Однако наши вести поубавили в нем бодрости.

Тем не менее тесть угостил нас пирожками с печенкой и, так как мы несколько дней подряд не ели горячего (ни Гордеич, ни Матвеич не варили, сберегая продукты, а я был плохой повар), сготовил борща из молодой капусты - и мы отлично пообедали. Матвеич не принес меду, сказал:

– После разговеемся.

До вечера мы с тестем вырезали трута, а компаньоны "трусили" рамки. Незаметно легли сумерки. Матвеич, сняв халат, не спеша собрал ужин, выставил на стол бутылку самодельного коньяка (хранил для торжественного случая), налил в чашку меду и позвал:

– Эй, пчеловоды! Идите отведаем медку.

Деревянной ложкой он зачерпнул мед, высоко поднял ее и опрокинул: стекало медленно и тягуче, слой наворачивался на слой.

– Зрелый... вязкий, - похвалил тесть.

– Да маловато, - вздохнул Матвеич.

Мы обмакнули куски пшеничного хлеба в янтарносветлый мед и, ни капли не уронив, облизнули его, подержали, как истинные гурманы, во рту, одобрительно закивали и разом, наперебой стали нахваливать его запах, вкус и цвет, незамутненный примесями, чокнулись и с сознанием важности момента, степенно выпили за первую качку.

– Завтра я обдеру своих, пока они добренькие, - объявил Горденч.
– Была не была! Резвее будут шевелиться, а то зажирели.

– Я подожду, - сказал тесть.
– Погодка наладится, дождик сыпанет гляди, и поднесут килограмма три.

Матвеич внимательно, с оттенком превосходства глянул на него сквозь очки, посоветовал:

– Не тяните, Федорович. Как бы хужей не стало. Хочь старый мед вытрусите. Задайте им пару.

– У тебя пчелы сильные, а у меня заморыши. Нуклеусы. Равняешься... Что с них толку? Я на этот год не надеюсь. Мне бы пчелишек к новому сезону выхолить.

До ума довести.

– Федорович!
– рассердился Гордеич.
– Вечно ты ноешь. Не хочешь драть не дери. Тебя никто не принуждает, не ной.

– Я подожду.

– Вольному воля, спасенному рай. Ух, Федорович, какой ты! Не люблю я тебя за нытье.

– Качать надо, - рассудил Матвеич.
– На подсолнухи ехать, не забывайте. Рамки оборвутся... Ясное дело, рази это мед? Курям на смех. Пальца не обмочишь. Дорого в этом году достается медок. Дорого. Утрачаемся на транспорт, а все без толку. Дождя нема. Обегаеть нас.

– На подсолнушках наверстаем, - не унывал Гордеич.
– Моя жинка задание мне дала: умри, а восемь фляжек набей. Мне, братцы-кролики, совестно домой пустым ворочаться. Слово дал. Она мне голову загрызет, из хаты вытурит.

– Строгая у тебя жинка, - Матвеич обежал его насмешливым взглядом. Больше восьми накачаешь, не выгонить?

– С нашим удовольствием! Это ей праздник. Почище троицы.

– Все они за копейку удавятся. В кармане звенить - вокруг тебя на цыпочках ходють, будь ты рябой или косой. Увиваются, как кошки. Перестало звенеть - шипять, коготки выпускають.

Гордеич защищал жену:

– Моя не дюже шипит. Отходчивая.

– А почему отходить, не замечал? Пятачок опять зазвенел в кармане!

– Тебе все пятачок да пятачок. Свет на нем клином сошелся. Не в одном пятачке правда, ёк-макарёк!

– Ив нем.

Гордеич занервничал, и, видя это, Матвеич уступил, мягко, с усмешкою обмолвившись:

– Оно конечно, бывають и женщины разумницы.

Твоя Марья Гавриловна зря не нашумить. Выдержанная.

– С третьей жинкой мне повезло, - горделиво вознесся Гордеич.
– Живу с Гавриловной, как у квочки под крылушком. Раньше, бывало, раздухарюсь, разгуляюсь - все деньги по ветру пущу. Одним днем жил. Гавриловна надоумила: так нельзя, нужно и на черный день приберегать. Сберкнижку завел. С зарплаты, с калыма - кап и кап в нее. Кап и кап... Глядишь, за годок что-то и набежит. Веселее на сердце.