Чтение онлайн

– То, что видали, то и передайте, - сказал Матвеич.
– Не нас пчелы, а мы их кормим... Сидять, мол, старички, кукують на нулю. Жара. Солнце макушки пекеть.

Шофер засмеялся:

– Ладно, передам!

– Пускай он не обижается, - сказал тесть.
– Погодка нас под корень подкосила... Еще когда-нибудь столкуемся. Сейте побольше донника и простого подсолнуха.

Элитные сорта скупые на мед.

– Скажу!

Гул мотора окреп, старики расступились, и машина, поскрипывая рассохшимися бортами, поползла мимо них.

– Все бы тебе, Федорович, мечтами пробавляться, - с дружеской укоризной прохрипел Гордеич.
– Простые подсолнухи они в жизнь не высеют. С элитных больше зернушек. А директору нужно план выполнять. По валу.

Также, Матвеич?

– Ага. С простыми сортами он в герои не выскочить.

– Вот-вот!
– подхватил Гордеич.
– Ясно как божий день. Отстал ты, Федорович. Не справляешься с обязанностями председателя.

– Где было лучше, Федорович, на пасеке или в кабинете сидеть?
– перевел Матвеич разговор с шутливого тона на серьезный.

– Я в кабинете мало сидел.

Хорошо им было переговариваться во тьме, не видя выражений лиц. Мирно текла беседа.

– Могу подтвердить, Матвеич. Точно! Он не любил по кабинетам рассиживаться. За это его люди уважали, - сказал Гордеич.

– Ясное дело, за это надо уважать. И все-таки: где лучше? Там или тут?

– Мне везде хорошо. Корень у меня живучий.

– Чтой-то вы хитрите, Федорович. В кабинете тепленько. И за шиворот не капаеть.

– Я не хитрю. Тепленько!.. Иногда такого кипятку ливанут за пазуху только терпи! Не упади со стула.

Вся соль, Матвеич, не в том, где сидишь: в будке или в кабинете. Она в другом.

– Да не скажите. Не скажите вы.

– Честно! Я тебе говорю!

– В чем же ваша соль?
– вкрадчиво налегал Матвеич.

– Соль ядреная, Матвеич. На любой работе трудись в охотку. Под горой оказался - оглянись и подумай:

"Что б тут полезное смастерить? Как бы глубже копнуть да крепче построить? И мне будет радостно, и другим хорошо. Кто под эту гору придет с низины или скатится сюда сверху". Думай так и не прогадаешь.

– Хе-хе-хе. Интересно. Ну так. Влезли вы на гору, как Гордеич на улики...

– Шо тебе Гордеич? В бане снится?
– вскинулся, как ужаленный, Гордеич.

– Это я к примеру, - мягким голосом унял его Матвеич.
– Так, так... Что тогда? Как вы себя на высоте поведете?

– Обыкновенно. Я уже поднимался. И ничего. Голова не кружилась. Опять оглянись и думай о том же. Как бы на горе людям обжиться... Да не зазнавайся, вниз глядя. И не выпусти из виду солнце. Все одно оно выше любой горы. Светит для всех одинаково.

– Все время глядеть на солнце опасно. Ослепнешь.

– Не смотри, - сказал тесть.
– Ты его, главное, чувствуй... И ночью думай: где-то солнышко есть, скоро взойдет и всех обогреет. На всех тепла хватит.

Пофилософствовали старики и спать разбрелись, довольные тем, что наконец-то избавились от приписных.

На следующий день я решил съездить в хутор Беляев: мысли о Тоне не покидали меня ни на минуту. Во мне жило предчувствие, что с нею может случиться беда, - сознание непоправимой вины жгло меня. Я должен хотя бы издали взглянуть на ее хату и убедиться в обратном - в том, что с нею все хорошо.

Мне следовало дойти до асфальта, "поголосовать" и уехать на попутной в Изобильный, оттуда пассажирским автобусом в Беляев. Из хутора я вернусь пешком тою же грунтовой дорогой, которой мы ехали сюда. Но тестю я сказал, будто еду в Изобильный звонить жене. Тесть пошел к Гордеичу.

– Позвонить ему край надо...
– донеслось до меня стыдливо и просительно, и снова (в который уже раз!)

со всею остротой и внутренним протестом я почувствовал собственное унижение.
– Сам понимаешь, с женой не видался два месяца. Заскучал... Подкинь его к асфальту.

– У меня камера спустила.

– Накачать нельзя?

– Ох, Федорович! Какой ты шустряк, ёк-макарёк!

Тебе лишь бы накачать - и гони! На своей небось бы не погнал... Камера, говорю, лопнула! Оглох?

– Ты ж ездил. Была исправная.

– Лопнула. На солнце разогрелась и - каюк. Техника, Федорович, штука хитрая.

– Да не хитрее нас, - с раздражением бросил тесть.
– Техника! Коптишь мозги.

– Глянь на него, глянь! Не верит!
– вскипятился Гордеич.
– Шо я, перед тобой отчитываться должен? Говорю: колесо село! Не прискипувайся.

– Ладно, чего уж там, - несколько сбавил тон мой тесть.
– Колесо так колесо. Я тебе верю.

Он вернулся к нашей будке и, неловко смешавшись, не глядя мне в глаза, сказал:

– У него колесо негодное, Петр Алексеевич. Он бы не отказал. Это не Матвеич. Гордеич отзывчивый.

Тут вышел из будки Матвеич в белом халате, с фуганком в руке.

– Матвеич!
– крикнул ему тесть.
– Не подвезешь моего зятя до асфальта?

– А зачем?

– В город... жене позвонить. Срочно, - присовокупил он для убедительности.

Матвеич щурился сквозь очки, с растерянностью поглядывал то на меня, то на тестя.

– А Гордеич не подвезеть?

– У него колесо лопнуло.

– А я вот наладился бруски стругать, - медленно произнес Матвеич.

Я усмехнулся, снял рубаху и, перекинув ее через плечо, независимо зашагал по зеленой бровке дренажа.

Однако идти много не пришлось: меня догнал на "Победе" Матвеич.

– Что это вы, Петр Алексеевич, заторопились. Как на пожар, - стыдливо кося глазами, он толкнул от себя переднюю дверцу и пригласил садиться.

У асфальта я приготовился выйти, но Матвеич вырулил напрямую и помчался дальше; глаза его, отраженные в боковом зеркале, понемногу оттаивали, светились расслабленно, по-отечески, с едва уловимым оттенком покровительственного снисхождения. Видно, проняло его. Раздобрился он и довез меня до самого Изобильного, до почтамта, и даже напросился подождать, пока я позвоню. Это не входило в мои планы, я поблагодарил и отпустил Матвеича, несколько разочарованного, смущенного моим отказом.

Автобусом я доехал до хутора. Стараясь быть никем не замеченным, пробрался огородами поближе к ее хате, прилег в тени высокой груши, откуда хорошо просматривался их сад и двор, и стал ждать, пока она появится во дворе. Из хаты к ульям выходили ее отец и мать, оба с будничным выражением лиц, по которому я прочел все, что мне хотелось прочесть, и немного успокоился. Стемнело. А Тони все не было. Я обогнул сад, выбрался на улицу и постоял около ворот, надеясь рассмотреть ее очертания в каком-нибудь okHe или услышать знакомый голос. Напрасно. Ни тени не мелькало в ровно озаренных окнах, ни звука не доносилось из хаты - там, казалось, навсегда осела, затаилась в углах гробовая тишина.