Чтение онлайн

Во мне вспыхнуло нехорошее чувство: было стыдно перед женою, нестерпимо стыдно и за себя, и за нее, будто меня поймали с поличным. "Что же делать? Что делать?"- терялся я, не находя выхода.

– Дети!
– вдруг торжественно объявил Илья Федорович, вставая.
– Примите от меня подарок.

– Какой, папочка?

– Я отдаю вам свои деньги. Купите легковую машину.

– Но... зачем нам машина?

– Сейчас, дочка, время такое: без машины ты вроде и не:человек,- - А как же ты? Тебе она нужнее.

– Что я? За меня не беспокойтесь. Жив буду- заработаю!
– прибавил он с гордостью и крепкой, веселой уверенностью в себе.
– Пчелишки еще принесут.

– Ну, смотри, папа...
– Надя, вопросительно поглядывая на меня, не могла скрыть растерянности.

На другой день об этом стало известно компаньонам.

Нисколько не смущаясь моего присутствия, как бы вовсе не замечая меня, Матвеич укорял тестя:

– Зря вы их поважаете, Федорович, зря!

– Дети! Для них и живем. Мне уже ничего не надо.

– Эх-хе-хе!
– Матвеич постучал фигурным молотком по рамке.
– Чудные вы, Федорович. Нехай сами наживають. Зачем тогда и перчить тут, надрываться?

Гордеич, воробьем нахохлившись, ерзал на пустом улье и помалкивал, не высказывал своего мнения, но по всему было видно - умом и сердцем он принял сторону Матвеича.

– Старая у меня закваска. Не привык в холодке отсиживаться. Работаю на всю катушку.

– На кого?!
– Неожиданно тонко для своего хриплого голоса вскрикнул Гордеич, вскочил с улья и развел перед ним руки.
– Ёк-макарёк! Пыль по ветру! Опять сидишь на бобах!

– Сидять, - печально подтвердил Матвеич.

– Вам про Фому, а вы про Ерему, - сердито отчитывал их тесть.
– Что ж, бирюком жаться? Дети!

– Думаете, они вспомнють о нас?
– Матвеич бесцеремонно кивнул на сидевшую в отдалении Надю и молотком пристукнул.

– Обязательно! Даже не сомневайся.

– Ага, одряхлеете - пинка дадуть. Мой вон уже косится на отца. А тянеть со двора живым и мертвым.

– А-а-а!
– Гордеич в сердцах махнул рукой и пошел к своей пасеке.

– Зык его укусил, - засмеялся Матвеич.

Их укоры прибавляли тестю уверенности. Он похаживал с важною осанкою, с видом человека, который не потерял, а скорее приобрел нечто бесценное и при всех гордится находкой.

Его решение мне не понравилось с самого начала, а то, что я не отказался от "подарка" сразу, объяснялось моим нежеланием огорчить тестя в радостные для него минуты.

Я видел: и Надя чем-то озадачена. В полдень настоялась жара, и мы отправились с нею купаться на озеро.

Сняв туфли, жена молча шла по траве, украдкою бросая на меня внимательные взгляды, и наконец сказала:

– Ты очень изменился. Какой-то чужой... Разве ты не рад моему приезду?

– Рад.

– Свежо преданье... И не работал над этюдами, - продолжала она с тревогою.

– Не было настроения.

– Понимаю.
– Надя выдержала задумчивую паузу.
– Будем считать, кошмарный сон позади. Вам так повезло, я даже не верю... А что ты думаешь о папином широком жесте? Он всегда что-нибудь выдумает.

– Его денег мы не возьмем, - сказал я.
– Пусть старик купит себе "Запорожца".

– Да, это будет лучше.

– Но пока не надо расстраивать его отказом. С этим уладим после.

– Хорошо, милый. Нам не потребуется много денег.

Скоро Никодим Захарович поможет тебе.

– Ох уж этот благодетель! Вежливый паучок.

– Нам с ним детей не крестить, - возразила Надя.

...Между тем надвигалась сушь. Травы и цветы блекли, сохли и добела выгорали на склонах. Степь рыжела, дымилась пылью и мутным маревом, вид ее становился неприютным.

Мы исчерпали до дна медовые родники и подготовились к переезду под Червонную гору, поближе к вершинным дождям: там жабрей не вянет - цветет до заморозков.

Перед отъездом я пересек пожухлое подсолнечное поле с отяжелевшими, низко склоненными шапками и вышел на стерню, которая бурела до самого горизонта, сливаясь с зыбкими холмами. Однообразие открывшейся взору степи, где все было сжато и сметано в унылые, серые скирды, разбросанные там и сям, навевало на сердце осеннюю, почти безысходную печаль. И все же мне трудно было прощаться с этой степью. Я глядел в призрачно струившееся марево, туда, где прятался за холмами, в глубокой балке хуторок Беляев, и думал о Тоне. Кажется, я плакал. Но что были мои слезы в сравнении с ее горем с первой неудавшейся любовью? Дул пыльный и душный ветер, сухая стерня ломалась и колола ноги. И я знал, что такие дни и ночи, какие мы провели с Тоней, для меня больше не повторятся.

Никогда...

12 августа

Мы гонялись по степи за дождем, но и дождь, словно в отместку, настигал нас в самое неподходящее время.

Едва мы выбрались на асфальт, он полил, обрушился как из ведра. В свете фар мерцающая, черно-золотистая полоса дороги сплошь покрылась водою. В хвосте колонны броневик Гордеича как бы плыл по мелководной реке вверх по течению, мягко шелестел шинами. В ветровое стекло хлестало, неутомимый дворник отгонял натекавшую рябь, но тут же она заволакивала, затягивала прозрачный след. Почти слившись с рулем, Гордеич с напряжением вглядывался во тьму, раздвигаемую сыроватым, рыхлым клубком света. Свет отжимало к машине, асфальт просматривался лишь вблизи. Бегущие грузовики выхватывало из тьмы вспышками молний; можно было различить их в тот момент, когда они дугой выгибались на повороте, отдаленно мигая красными огоньками. Перед нами маячил "ГАЗ" с ульями Матвеича, правое заднее колесо у него виляло, выписывало на воде волнистую линию.

Гордеич бранил шофера:

– Молодой... Лень-матушка заедает.

Надя ехала с Матвеичем. Иногда, при очень яркой и продолжительной вспышке, сопровождавшейся оглушительным треском, вдали ясно виднелась облитая голубым блеском "Победа".

Гром лопался, ухал, ревел... После короткого затишья, с подчеркнуто спорым шумом дождя, снова змеились, разветвлялись текучие молнии, охватывая все небо; нутро его содрогалось, извергая огонь. Воображение рисовало фантастическую картину: кто-то свирепый, дикий и неукротимый катает и швыряет наземь раскаленные добела бочки. Если одна из них не истает на лету, то непременно угодит в какую-нибудь машину. Немного успокаивало то, что дожди с грозами быстро обессилевают. Гром наконец отвалил в сторону, недовольно, по-стариковки бормоча, но, вопреки ожиданиям, дождь не ослаб, хлеще забил тугими струями.

На минуту-другую колонна прекращала бег: старики убеждались, все ли в порядке. Гордеич с накинутой на голову клеенкой всякий раз подбегал к "ГАЗу", пинал скаты и проверял вихляющее колесо. Шофер не выглядывал из кабины.

У Красногорска дождь отнесло на запад. Где-то внизу под нами, в огромной котловине, наполненной россыпью жидковатых огней, лежал город: оттуда сонливо посвистывали маневровые паровозы.

Красные огоньки внезапно пропали. Не успел я сообразить, что это с ними, как на дороге, в свете фар, показалась тощая, несуразная фигура молоденького шофера. Он что-то кричал и взмахивал руками. Резкое торможение рвануло меня к стеклу. Посигналив, Гордеич выскочил наружу. Я тоже вылез и, не веря своим глазам, отшатнулся: грузовик с пасекой Матвеича, наклонившись, сидел в глубокой канаве. Вода прибывала, бурлила и клокотала, свинцово блестя и захлестывая свалившиеся сверху ульи.