Чтение онлайн

Она оставалась с ним, пока ночь не начала бледнеть к утру, прижимаясь телом к его теплу, а его хвост едва заметно обвивался вокруг неё, словно безмолвное извинение.

Мидас не спал, ни после того, как голос Элоуэн стих и её руки замерли на его чешуе, ни после того, как он отнёс её в постель и уложил в гнездо рядом с Ауриком и Каленом.

Мидас смотрел, как тускнеет сияние огня, и слушал, как дыхание его сыновей мягко поднимается и опускается в унисон. Каждый выдох ранил его. Каждый вдох стягивал вину в груди туже.

Он ревел на них. Ревел от страха, замаскированного под ярость.

Он видел ужас в их глазах, и они смотрели на него не как на отца или защитника. Они смотрели на него так, как добыча смотрит на огонь. Он не хотел пугать их, и всё же напугал.

Утро уже наступило, когда он наконец поднял голову на звук шороха. Элоуэн всё ещё спала, но мальчики проснулись. Их золотые глаза были широко раскрыты и неуверенны, взгляд метался от его когтей к зубам, которыми он в ярости схватил их.

Они до сих пор боялись. Живот Мидаса скрутило.

Он намеренно опустился ниже, стараясь казаться как можно меньше в своём более слабом, человеческом облике, пытаясь быть менее пугающим. Его рот открылся, чтобы заговорить, и мальчики тут же напряглись.

— Простите, — начал он. — Вы ослушались меня, но я был… слишком громким, слишком суровым, но не потому, что злился. Я не хотел вас напугать, я просто… боялся.

— Нас? — нахмурился Кален.

Мидас покачал головой.

— Нет. Когда-то я был маленьким и любопытным, как вы, и люди забрали у меня всё. Я боялся потерять и вас тоже.

Они моргнули вместе.

— Ты кричал на нас, — сказал Аурик, и слова его дрожали.

Мидас замер. Он не знал, что сказать. Он лишь выдохнул:

— Да.

— Люди никогда на нас не кричали, — добавил Кален, и это было заслуженным уколом.

— Я знаю. И я… сожалею, — Мидас опустил голову ниже.

Мальчики переглянулись, а потом медленно Кален подкрался ближе. Всего на шаг. Ровно настолько, чтобы протянуть руку и коснуться края крыла Мидаса. Аурик последовал за братом и сел, скрестив ноги, у другого крыла Мидаса.

— Ты можешь рассказать нам, каким был, когда был маленьким?

— Вы хотите… историю? — Мидас замер, нахмурившись.

— Да, — сказали они вместе.

Просьба была такой обычной, такой невинной, словно они тут же забыли, почему боялись. Мидас один раз взглянул на Элоуэн, ещё спящую, а потом осторожно обвил сыновей хвостом.

— Ты помнишь, как было раньше? — подсказал Кален, ощупывая чешуйки на человеческой руке отца.

Аурик слегка сдвинулся, устраиваясь на хвосте Мидаса.

— До людей, — с любопытством добавил он.

Их слова ударили глубже, чем должны были, не потому, что были острыми, а потому, что были любопытными и невинными.

Как они могли понять? Они родились из всей любви и тепла, какие только мог дать им мир, родились под небом, не запятнанным их страхом. Мидас не осмелился бы дать им историю, которая подарила бы им этот страх, но они всё ещё были юными и любопытными, как все мальчики.

Он не мог вечно скрывать от них правду.

Мидас закрыл глаза. Долгое время он не говорил и вместо этого представлял мир задолго до того, как они сделали свои первые вдохи. Низкий рокот поднялся из глубины его груди, густой от дыма и скорби.

— Я помню огонь, — начал он. Кален и Аурик тут же притихли и насторожились от его слов. — Это был не жестокий, бушующий огонь. Он танцевал по склонам гор. Согревал наши гнёзда. Драконы жили в этих самых горах. Так много драконов, что мы могли заслонить само солнце своими телами. До того как люди решили, что наш рёв — это звуки чудовищ, они думали, что это песня. Песня, способная стряхивать лёд с горных вершин. Песня, зовущая бури. Песня, призывающая звёзды и луну.

У него не хватило духу рассказать им, как люди начали ненавидеть их песни, и он не стал описывать, как они первыми убивали детёнышей и матерей. Как расставляли ловушки и смеялись, когда песни превращались в испуганный рёв.

У него не хватило духу говорить о крови, запах которой он почему-то всё ещё чувствовал, запах, который никогда не покидал его чешую.

И всё же Мидас каким-то образом знал, что его мальчики поняли это и без слов. Это было в их костях, травма отца просочилась в их жизни с самого зачатия. Он чувствовал это в их молчании, во всех вопросах, которые они хотели задать, но не знали как.

— И ты был один, — добавил Кален, помня, что Мидас уже говорил ему об этом.

— Да, — кивнул Мидас.

— Как долго? — спросил Аурик.

— Слишком долго, — быстро ответил Мидас, но затем посмотрел на детей, и его лицо смягчилось. — Пока не встретил вашу мать.

Их развивающиеся умы не обладали силой, чтобы постичь, сколько это было лет. Но лицо Аурика засияло при упоминании Элоуэн, ведь он всегда был ближе к ней по своему складу. Мягче, тише, нежнее.

Мидас опустил голову, чтобы потереться о каждого мальчика по отдельности, крепче обвивая хвостом их обоих.

— В её венах может не быть драконьей крови, но она всё равно дракон. Она… сама основа этой семьи. Из её сердца и тела пришла новая эра драконов. Вы. Мы. Я вынес бы всё это снова, если бы знал, что в конце меня ждёт она.

Запах тёплого камня и влажного мха окутал Элоуэн ещё до того, как первый проблеск света прорвался сквозь сон. Она медленно зашевелилась, моргая сквозь дымку сновидений навстречу золотистому оттенку утра. Огонь давно догорел, оставив лишь слабейшее сияние углей, пульсирующее в пепле, как сердце.

Но разбудил её не огонь. А звук. Низкий. Рокочущий. Почти как гром, но мягче.

Она подняла голову из гнезда и обнаружила, что смотрит на картину, которую когда-то могла бы счесть принадлежащей только старым сказаниям, если бы не то, как сердце взлетело у неё в груди при виде этого.

Мидас лежал на каменном полу, свернувшись полумесяцем, крылья плотно сложены, хвост защитно обвивал две маленькие фигуры, устроившиеся между его лап.

Аурик восседал, как король, между рогов отца, лениво свесив ноги по обе стороны от большой короны из кости. Кален растянулся на переносице огромной морды Мидаса, подперев подбородок сложенными руками, тёмные волосы растрёпаны, глаза сияют.

Мидас говорил, и они слушали.

Что бы он ни говорил, это были не слова, знакомые Элоуэн. Не человеческая речь. А богатый, звучный язык драконов, глубокий и музыкальный, словно горы сдвигались под морем. Звуки катились по пещере, как бархатный гром, низкие и убаюкивающие, а мальчики отвечали маленькими восторженными звуками, гулением и мягким хихиканьем, таявшим о камень. Элоуэн не понимала ни единого слова. Но это не имело значения.