Чтение онлайн

Приехавший 29-го из Главной квартиры наследника флигель-адъютант князь Долгорукий (вам знакомый) вполне подтвердил мое предчувствие. Он говорит, что если бы наследник не был поражен громадностью потерь наших войск и лежащею на нем ответственностью при ропоте свиты (ворчащей на то, что наследника оставили с двумя корпусами против 100 тыс. турецкой армии), то он не отправил бы обеспокоивших государя телеграмм. Через час после их отправки, получив более успокоительные сведения с аванпостов и из частей войск, его высочество нашел, что положение не так худо, как оно ему представлено было, и жалел, что отправил телеграмму, которая должна была встревожить отца-государя. Все отдают справедливость хладнокровию и твердости наследника.

В 9 час. утра тронулись мы из Раденицы. Часть штаба главнокомандующего (в том числе наши константинопольцы) отправилась вперед заблаговременно верхом. В Порадиме (в 12 верстах ближе к Плевно) ожидали нас верховые лошади (Адад и рыжий высланы были за сутки вместе с царскими). Оказалось, что с высоты близлежащей, на которой желали остановить государя, было ничего не видно. Мы отправились дальше по местности, где происходил последний бой при вылазке Осман-паши к дер. Згалевиче. В 2-3-х местах видны были насыпанные нами батареи и вырытые ложементы для отпора туркам. Везде виднелись следы движения больших войсковых масс. Местами едкий запах напоминал, что тут мертвые тела, теперь закопанные, и что везде разбросана падаль - лошади, быки и пр.

В сел. Порадим была Главная квартира Зотова, а теперь принца Карла. Тут же стоят наши верховые лошади, часть конвоя государя, и ночует главнокомандующий налегке со своим штабом, пока ему нельзя отлучиться от Плевны. Государь и Николай Николаевич продолжали ехать в коляске, запряженной вороною четверкою. С правой стороны, справа по три, шел конвой главнокомандующего (сотня) лейб-казаков, а слева кубанская сотня из конвоя государя. Большинство свиты село на лошадей. Образовалась самая разношерстная, разнообразная, пестрая кавалькада, скакавшая за государем вперемешку с экипажами. Я предпочел в этой сумятице и чтобы не отстать от государя ехать в экипаже; Христо вел моих коней за моей коляскою. Наши константинопольцы и князь Черкасский, в больших сапогах и вооруженный большою шашкою, гарцовали самым воинственным образом. Остановившись, чтобы поздороваться, поблагодарить и наградить гвардейскую роту, участвовавшую в ловченском деле и возвращавшуюся обратно в конвой государя, его величество нашел, что и вторая горка, предложенная ему Непокойчицким глухим для наблюдения за ходом бомбардирования, слишком удалена. Мы тут сели верхом и отправились ближе к батареям, с которых выстрелы раздавались все резче и резче. Наконец, остановились мы на высоте, поросшей мелким кустарником, в 6 верстах от с. Плевны за с. Гривицы в шагах 400 за нашею 9-фунтовою батареею. Влево от нас (смотря на Плевно) в полуверсте на одной высоте с нами была 12-ти орудийная осадная (24 фунтовая) батарея, громившая турецкий укрепленный лагерь за с. Раденец, и вправо большой турецкий редут, который наши безуспешно штурмовали во вторую криденерскую атаку. Долина отделяла нашу высоту от той, где помещалась осадная батарея, на которую злились турки и осыпали ее гранатами. По счастью, выстрелы неприятельские были тут почти безвредны для людей, хотя разбили платформы под орудиями и 36 снарядов попало на батарею в течение того времени, что мы находились на соседней высоте. Утром, когда началась стрельба и огонь турок был силен в этом направлении, много гранат разрывало в долине и за нашею 9-фунтовою (пешею) батареею. Я подобрал осколки одной из них, и Христо взялся мне их довезти. Когда мы выехали на высоту, турки уже бросили стрелять в этом направлении, обратив огонь свой преимущественно на вредившие им наши осадные батареи и на румын. Высота, на которой нам суждено было провести несколько дней сряду, находилась как раз за правым флангом расположения русских войск (корпус Криденера), и в 300 шагах вправо от нас уже стояла румынская батарея и доробанцы, ее прикрывавшие. Вид с высоты открывался прекрасный во все стороны. Прямо против нас были 4 турецкие батареи, разные укрепления и ложементы, и виднелся весьма ясно без бинокля (можно было различить отдельных людей, лошадей на коновязях и палатки) турецкий укрепленный лагерь на оконечности (к Плевне) Радековских высот. Влево стояли по высотам батареи Криденера, а далее 4-й корпус (Зотова; так как он начальник штаба у Карла, то теперь им командует Крылов, начальник кавалерийской дивизии), а в лощинах по бокам и сзади батареи, пехотные части, прикрывающие артиллерию, и резервы. Сзади турецких батарей, несколько влево виднеются другие лесом поросшие высоты и гора, прозванная нашими солдатиками "Лысою". Тут наступал по Ловченской дороге Скобелев и за ним Имеретинский. По дымкам пушечных выстрелов и стрелковой цепи можно было судить, когда подаются наши вперед и когда турки наступают. Плевно скрывалось от наших глаз высотами; надо подойти в упор на внутренний гребень высот, занятых турецкими укреплениями, чтобы увидеть селение, в яме расположенное. Турки великолепно воспользовались данными им двумя месяцами и пересеченной местностью, окружающей Плевно, они создали крепость, соответствующую вполне современным требованиям оружия дальнего боя и гораздо сильнейшую, нежели старые крепости, построенные по всем требованиям искусства и взятие которых правильною осадою может быть рассчитано математически. Овладеть таким укрепленным лагерем несравненно труднее, нежели самой сильной крепостью. Притом наши силы (наступающего) равносильны, если не малочисленное обороняющегося. Беда та, что у нас никак не хотят подходить к сильным укреплениям посредством траншей, постепенно подвигаемых вперед, чтобы сократить пространство для атакующей пехоты, а, полагаясь на неустрашимость русского солдата и следуя старой рутине, пускаются на штурм, очистив свою совесть лишнею подготовкою артиллерийским огнем, не производящим на турок, скрытых в ложементах, желаемого действия. Картина с высоты, где расположились в живописных группах императорская квартира и конвой, была великолепна. Если бы не гул пушечных выстрелов и не напряженное состояние нервов, в воздухе было так ясно и тихо, что можно бы насладиться сельским зрелищем и картинною обстановкою.

С 26-го числа ежедневно отправляемся мы утром на эту же высоту в экипажах из Раденицы и проводим в томительном ожидании, наблюдении в трубки и расспросах приезжающих из передовых частей адъютантов и ординарцев весь день. Завтрак подают от двора на той же высоте. Накрывают стол (для теплого завтрака) для государя и старших лиц (24 куверта), а остальные берут себе что попало с двух скатертей, растянутых на траве. Угощают нас изобильно. Затем вечером, иной раз после заката солнца, в совершенной темноте возвращаемся назад на ночлег в Раденицу, где обедаем в 8, в 9 и даже позже. На обратном пути многие отстают, сбиваются с пути и возвращаются лишь в 10-11 час. вечера. Случаются разные приключения: графа Адлерберга опрокинули и расшибли, Мезенцова также опрокинули, у меня раз коляска казенная сломалась, другой раз лошадь пала. Заблудился же я всего раз и то, заговорившись с Суворовым, так что мы порядочно бедствовали, а он все время ругался и смешил меня своим раздражением на все и вся.

На кургане нашем встретился я и лобызался с Зотовым, с которым виделся последний раз 26 лет тому назад. Он меня узнал лишь тогда, когда я назвался. Вспоминали мы о нашей товарищеской жизни в красносельской избе и общей артели, которою я заведывал. Принц Карл, считающийся (номинально) главным начальником сражающихся под Плевно войск, приезжает ежедневно завтракать с нами со своим многочисленным разноцветным театральным штабом и конвоем. Солдаты-румыны очень ладят с нашими и совершенно побратались на поле сражения. Того же нельзя [сказать] про офицеров румынских, завидующих, хвастающих и считающих себя за умников.

В свите Зотова находится Татищев (венский), облеченный в гусарский мундир и успевший уже получить солдатский Георгиевский крест за схватку с башибузуками, в которой он стрелял из револьвера и рубился (!) саблею. Он употреблен ныне для письменных сношений (на французском языке) с румынами, с которыми Зотов постоянно должен иметь дело и на неисполнительность которых все наши жалуются горько.

Государю подают складное кресло, а мы (главнокомандующему, князю Карлу и Адлербергу стульчики) размещаемся группами в кустах и на земле. Кто смотрит в бинокли, кто болтает, кто спит, а кто и мечтает, переносясь мысленно далеко и в совершенно иную обстановку, не замечая ничего вокруг происходящего, как будто ни Плевны нет, ни грохота пушек, ни шума ружейной перестрелки. Каюсь, что последнее и со мною случается. Ты отгадаешь сердцем, куда заносит меня, душа сердечная. Посылаю тебе, бесценный друг и милейшая жинка моя, три цветка полевых, сорванных мною на самом кургане (в долине, может быть, нашлись и лучшие). Прими их как вещественный знак моей душевной неразлучности с тобой.

26-го государь пытался приблизиться к неприятельской позиции, и мы (одни дежурные и несколько избранных лиц, а остальная свита оставалась вдалеке, чтобы не навлечь внимания турок) подъезжали к 9-фунтовой полевой батарее, слезли и подошли пешком на 15-20 шагов к левому фланговому орудию, продолжавшему стрелять. Отсюда позиция турецкая открывалась отлично. Большой редут, стоивший нам стольких бесполезных жертв, виднелся вправо, как на ладони. Непонятно, как Криденер решился повести свои войска на верную бойню (как выражаются солдаты). Редут поставлен на самом выгодном пункте и окружен со всех сторон пологими и голыми снисходящими покатостями, дозволяющими бить без промаха подступающих. Командир нашей батареи, заметив, что турки в него бьют (рано утром), поднялся на удавшуюся ему хитрость: на левом своем фланге на одной линии с орудиями поставил он несколько туров, как будто бы обозначающих амбразуры для орудий. Турки вдались в обман и некоторое время направляли все свои выстрелы в эти туры, но затем бросили и стали стрелять влево по румынской батарее и вправо против доезжавшей их осадной батарее нашей. Государю вздумалось подойти к этим турам на несколько шагов, и мы простояли тут несколько минут. Бог миловал, турки не сделали ни одного выстрела, пока мы тут были, по месту, указанному им нами самими для привлечения их огня. Не подозревали они, что царь тут стоял!

К вечеру шрапнелевую гранату (турецкую) разорвало вблизи нашего (передового кургана - их собственно три; завтракают на заднем, а переходят то на второй, то на третий - передовой) кургана, и многие из свиты услышали свист шальных турецких пуль, долетевших со стороны Гривицы. Начальник штаба Зотов заявил государю, что место небезопасное, и многие уговорили его величество отойти подалее на второй, а потом на третий курган.

27-го ездили мы осматривать главный наш резерв (бригада пехотная наша, два кавалерийских полка и два пехотных румынских полка - линейцы-доробанцы). Румыны очень представительны, хорошо одеты, высокий и красивый народ, по крайней мере, в тех частях, которые нам были показаны. Лошкарев, командующий кавалериею, поставленною на Софийском шоссе, жалуется, что кавалерия румынская (регулярная, хуже каларашей местных) удирает весьма скоро и не выдерживает гранат. Мы посетили также перевязочные пункты, на которых в эту минуту была масса раненых. Артиллерийское состязание, продолжавшееся четверо суток, не нанесло нам чувствительных потерь, но, к сожалению, убит случайно лучший батарейный командир: высунувшийся, он получил турецкую гранату прямо в грудь и убит моментально. Зато досталось поработать нашим докторам и сестрам милосердия (Георгиевской общины - все их хвалят чрезвычайно) вчера, сегодня (1 сентября) и третьего дня, когда раненые приносились к ним тысячами.

Вместо того, чтобы смотреть на укрепленную позицию плевненскую, как на крепость, и выдержать систему поражения неприятеля постепенным выдвиганием батарей и ведением траншей (скорой сапы), главнокомандующему захотелось поднести Плевно государю 30-го, и был решен штурм, назначенный в 3 часа пополудни. Одновременно должны были атаковать: Скобелев - 7 редутов, отделяющих его от гребня, с которого он мог бы командовать турецким лагерем и Плевною; 4-й корпус - редут, против нас находящийся, и турецкую укрепленную позицию, охраняющую подступы к Плевне с этой стороны; 1-я бригада 5-й дивизии (многострадальные полки Архангелогородский и Вологодский) со стороны Гривицы большой редут, о который разбились усилия Криденера. Румыны двумя колоннами должны были атаковать тот же редут с других сторон - северной и северо-западной. Диспозиция не была выполнена в точности, потому что турки с утра напали сильно на Скобелева, стараясь сбить его с высот, которыми он овладел накануне. Завязался жаркий бой, и по дымкам можно было видеть, что то турецкая цепь подается, то наша одолевает. Скобелев, которому посланы были значительные подкрепления, бился целый день, удержался и взял три редута с огромными потерями в людях. Бой этот увлек бригаду 4-го корпуса, которая тоже не дождалась назначенного часа. Il у a eu un d sur tout la ligne*. Видя это, Зотов, бывший у 4-го корпуса, начал атаку в 2 часа. Три раза полки дивизии Шалашникова бросались с удивительным самоотвержением и настойчивостью на редут, представлявший четырехярусный убийственный ружейный огонь. Наши доходили до рва, усеяли своими трупами все скаты и подходы к турецкой позиции, но не могли перейти ров (глубокий, а наших не снабдили ни фашинами, ни лестницами и т.п.). На правом фланге две атаки нашей бригады и румын были отбиты турками, сунувшимися даже преследовать оступавших и дорого поплатившимися за эту дерзость.

Мы прибыли с государем на позицию в 11 час., и пушечная и ружейная стрельба уже кипела по всей линии. Густой туман заслонял окрестность в течение целого дня и разрежался лишь по временам мелким, частым и едким дождем, промочившим нас насквозь. Состояние атмосферы испортило великолепную картину боя,, разгоравшегося на протяжении нескольких верст пред нашими глазами.

Вскоре после прибытия нашего на позицию отслужен был отцом Ксенофонтом молебен в разбитой за третьим (задним) курганом палатке. Все усердно молились за царя и за дарование нам победы. Впечатление, производимое церковным пением под аккомпанемент кипевшего вблизи боя, а в особенности, коленопреклонною молитвою о даровании победы православному воинству в виду сражающихся, было глубокое, потрясающее. Но Бог не соизволил принять нашу молитву по грехам нашим. Вместо победы одушевленные войска поднесли государю страшную весть, что у нас выбыло из строя более 10 тыс. чел. (6 тыс. раненых были доставлены на перевязочные пункты). Румыны же потеряли около 2 тыс. Горько и больно было смотреть на нервное волнение доброго царя, высидевшего на кургане до совершенной темноты в упорной надежде, что порадуют его, наконец, приятною вестью. Когда прискакали с левого фланга сказать, что Киевская стрелковая бригада (4 батальона) потерпела такой урон, что могли составить из остатков один лишь батальон, и что генерал Добровольский (славный командир, рвавшийся на войну) убит, государь прослезился.

Отбитая от редута 1-я бригада 5-й дивизии засела в ближайшем к нему овраге и стала тянуться по нем. То же сделали с другой стороны румыны. Стрельба замолкла по всей линии, темнота, усиленная туманом, нас окружила непроницаемым покровом. Вдруг прискакал казак с известием (впоследствии оказавшимся ложным), что 1-я бригада отступает вправо от нас и что башибузуки или турецкая кавалерия пробираются долиною, выходящею между нашим курганом и осадною батареею. Так как турки в течение 5 дней могли с точностью определить положение Главной квартиры, то казалось возможным, что они хотят воспользоваться обстоятельствами, чтобы ударить непосредственно на нас. Главнокомандующий и принц Карл разослали всюду своих ординарцев с приказанием войскам окапываться на занятых ими местах и в ожидании разъяснения обстоятельств остались ночевать на кургане под прикрытием конвоя своего и вызванного из резерва батальона Ингерманландского полка. Государь же сел в экипаж и со своею свитою и конвоем отправился с некоторою осторожностью обратно. Путь освещался факелами, а казаки скакали около колясок и помогали нам не сбиваться с пути. Я был в этот день на своих лошадях и доехал благополучно, посадив фельдъегеря (оставшегося без повозки) на козлы. Я забыл сказать, что в числе эпизодов дня самый замечательный для нас был тот, что чрез полчаса после наступления нашего на турецкие укрепления, то есть в 3 часа, уже не было у нас в резерве более одного полка. Имеретинский и Зотов пустили все в дело. Первый прислал сказать, что его обходят турки и что без подкреплений ни он, ни Скобелев не могут держаться, а Зотов прислал флигель-адъютанта Милорадовича убедительно просить, чтобы ему отдали Ингерманландский полк. Настала минута раздумья. Николай Николаевич хотел было послать два батальона полка, оставив лишь один батальон под рукою. Но это было бы очень рискованно, и Зотову отказали. Обошлись без подкреплений в 4-м корпусе. Ты можешь себе представить, как всем нам тяжело было возвращаться на бивак.