Чтение онлайн

Через час приезжает Питер Витгенштейн и привозит более положительное известие: румыны заняли лагерь укрепленный вместе с Тамбовским полком. Турки, должно быть, сдаются, ибо Витгенштейн видел 3 дивизии пехоты, мирно стоящие с ружьями у ноги с 15-ю или 16-ю орудиями. Турецкий полковник, завидев его, подскакал к нему с непонятным для него приветствием, и они друг другу пожали руку. Огромный турецкий обоз, нагруженный припасами и мусульманскими семействами с пожитками, томился у выхода из Плевны к р. Виду, и люди оттуда махали белыми платками при проезде Витгенштейна. Выстрелы везде смолкли, и Витгенштейн проехал всю Плевну, в которую входили румынские войска и наш 9-й корпус. Интерес все увеличивался, и мы высмотрели все глаза, следя за каждым отдельным всадником. Наконец, летит на взмыленной турецкой лошаденке с казаком сзади полковник Моравский, посланный из Главной квартиры армии, и, весь запыхавшись, с расстегнутым сюртуком и обрызганном грязью лицом бросается к государю, сняв шапку. Ура! Осман со всею своею армией сдается безусловно, выговаривая лишь, чтобы имущество офицеров турецких им было оставлено (черта военных нравов - единственная забота главнокомандующего!). Он прислан от Ганецкого, командующего гренадерским корпусом. Осман храбро атаковал все утро гренадерскую дивизию, ранен в руку и, наконец, прекратил огонь, удостоверившись, что прорваться невозможно. Волынский и Литовский полки овладели с боя тремя турецкими редутами и взяли 3 тыс. пленных с пашою. Осман прислал своего адъютанта к Ганецкому сказать, что он болен и просит прислать генерала к нему. Ему было отвечено, что пусть пришлет вместо себя другого пашу. Наконец, сам Осман решился явиться к Ганецкому, который и предупредил его, что посылает представляемого полковника прямо к государю. Осман показался Моравскому пресмирненьким человеком. Вообще все турки, в особенности офицеры, были унылы и посматривали горько на наших. Действительно, даже нам тяжело смотреть на людей, исполнивших храбро и самоотверженно свой долг и поставленных в печальную необходимость сложить оружие. Тут царское лицо просияло. Государь снял фуражку и крикнул вместе с нами, крестясь, "ура!". Все друг друга поздравляли, как в светлый праздник. Казаки, конвой, ямщики, придворная прислуга - все заорало "ура!" Весело было посмотреть на радостную улыбку государя, приговаривавшего, когда мы подходили его поздравлять "quelle magnifique journ и ходившего взад да вперед по [валу] редута. Остановившись пред Д.А.Милютиным, государь сказал ему: "Мы тебе обязаны, что здесь теперь находимся. Я никогда не забуду, что когда хотели (Николай Николаевич, Непокойчицкий и Зотов) отступить после 31 августа, ты настаивал на оцеплении Османа и продолжении осады Плевны. Надень Георгия 2-й ст., который ты вполне заслужил, я тому свидетель". Милютин прослезился, стал говорить, что он недостоин, что ему совестно будет носить военный орден, и поцеловал у государя руку. Витгенштейн сделан генерал-адъютантом, а Моравского (первого вестника сдачи, хотя и не совсем достойного человека) и раненого под Горным Дубняком начальника конвоя линейных казаков Жукова [сделали] флигель-адъютантами. Казаку, скакавшему от Ганецкого - Георгиевский крест.

Под конец прискакал ординарец главнокомандующего улан Дерфельден и подтвердил сдачу Османа, сказав, что главнокомандующий и принц Карл в Плевне. Чтобы удостовериться, будет ли на редуте Николай Николаевич, государь спросил ординарца: "А где брат?". "В Москву отправился", - был наивный ответ человека, ошалевшего и воображавшего, что в такую минуту государь спрашивает о брате тоже ординарце, заболевшем и вернувшемся в Россию. Начало темнеть, и государь решился ехать обратно. По дороге он сам объявлял конвою о победе. Весь Порадим огласился криками "ура!", и пьяных в этот вечер было немало. Русский человек.

30 ноября

Вчера в Плевне получил я милейшее твое письмо, бесценный друг мой, несравненная жинка моя, от 20-го. Спасибо за деловые подробности. Моя телеграмма, отправленная в четверг, обрадовала вас известием, что плевненский эпизод войны закончен, и дала понять, что государь возвращается в Россию и, следовательно, переписка наша скоро закончится. Надеюсь увидеть скоро твои ясные очи и вас всех обнять. Хотел бы провести с вами праздники, то-то будет елка! Замечание твое касательно турецких раненых верно. К вам отправляются теперь до 25 тыс. пленных и в том числе 3 или 4 тыс. раненых.

Теперь дам тебе вкратце отчет о вчерашнем дне, предоставляя себе дополнить вскоре словесно. Государь хотел отслужить молебен благодарственный в самой Плевне в большой красивой и главной церкви болгарской. Но оказалось, что грязь по улицам непроходимая и войск для церковного парада свести трудно к этому месту. Главнокомандующий приготовил аналой на самой главной позиции турецкой между Гривицею и Плевною на восточной оконечности последней, на высоте, с которой расстилался превосходный вид на самую Плевну и на все окрестности. У подошвы этой высоты видно еще место близ телеграфа, где разбита была зеленая палатка, в которой и прожил Осман все время. Я взял с собою Базили (у него не было экипажа) и приехал на позицию заблаговременно вслед за главнокомандующим и его свитою. Когда государь с принцем Карлом Румынским приблизился к этому месту, великий князь со всем многочисленным штабом и офицерами, съехавшимися с разных позиций, пошел быстро к нему навстречу, махая шапками и крича "ура!" Государь вышел из коляски и также снял фуражку и кричал "ура!". Оба брата поцеловались, и государь надел на Николая Николаевича на пальто георгиевскую ленту. Тут же даны был Георгий 2-й ст. Непокойчицкому, Имеретинскому и ...Левицкому!

Духовенство стояло в облачении. Оба конвоя - государя и главнокомандующего - и несколько батальонов 5-й дивизии Вельяминова, а равно батальон Калужского полка (пехота не ела со вчерашнего утра, то есть с рассвета 28-го, когда пошла занимать турецкие позиции и преследовать Османа) стали вокруг. Государь объехал ряды. Солдатики - обтасканы, похудели и, видимо, заморились накануне, но смотрели весело, бодро и гордо. От души кричали "ура!" и благодарили государя, выражавшего каждому батальону признательность свою за молодецкую службу вместе с поздравлением с полною победою. Начался молебен. Все лица были исполнены благоговения. Солнце пронизало тучки и как будто пригрело нас и землю, радуясь торжеству креста и прекращению пролития крови на этом месте. Ксенофонт Яковлевич читал молитвы с особенным чувством, и голос его звучал сильнее обыкновенного. Нельзя передать словом чувств, мною овладевших, когда государь и все мы преклонили колена на турецких батареях, на изрытой нашими снарядами почве при провозглашении вечной памяти всем павшим до этой минуты на брани за веру, царя, отечество и единоверных нам братии.

По окончании молебна сели мы все на коней и отправились в Плевну. Везде кладбища и свежие могилы павших турок. Часть города около Раденицы пострадала от бомбардировки, но в остальных улицах едва заметны следы снарядов. Зато грязь, вонь и состояние мостовой поистине ужасны. С трудом пробрались мы до отведенного для главнокомандующего дома болгарского.

С бугра вид на Плевну прелестен. Вблизи - такое же разочарование, как и во всех почти восточных городах, не исключая Константинополя. По всему видно, что болгары тут зажиточны и есть дома очень большие и приличные. Следы грабежа так и бросаются в глаза. Болгары стали грабить турецкие лавки, но румыны всех перещеголяли и наделали такие безобразия, что великому князю Николаю Николаевичу пришлось (28-го) сломать свою любимую палку на румынском сержанте, не слушавшем никаких его увещаний. Беспорядок в городе еще полный, несмотря на назначение коменданта и полицеймейстера.

Завтрак, с нами привезенный, был приготовлен в доме, где мы все слезли с лошадей. Тут произошла презабавная сцена: кто-то из старшин болгарских узнал от придворных служителей, что я - Игнатьев. Тотчас же ко мне бросились два священника со всеми наличными болгарами и стали целовать у меня руки. Один из священников стал было обнимать меня, но так как заметно было, что он давно не мылся, то я предпочел отдать ему мою руку, которую он долго держал, покрывая поцелуями и приговаривая: "Слава Богу, увидел я нашего освободителя и от греков, и от турок". Насилу отделался я от этой демонстрации, скрывшись в толпу генеральскую. Но болгары не унимались и потом на улицах показывали на меня пальцем, низко кланяясь.

После завтрака Османа привели к государю. Он ранен в левую ногу ниже колена в то время, когда лошадь его [была] под ним убита. Его умное и интересное, энергическое и исхудалое лицо всем понравилось. Роста небольшого, вошел он скромно, опираясь обеими руками на плечо своего адъютанта и ординарца главнокомандующего князя Б. (последний собственноручно изрубил трех турок и известен своею силою), так как ступать мог лишь на одну ногу. Рана его была открыта и только перевязана, вместо сапога башмак, и штаны разрезаны. С государем держался он почтительно. Сказал, что у него было в строю в последнем деле от 27 до 28 тыс., что он попытался прорваться, хотя знал, что безнадежно, но для удовлетворения военной чести до конца. Государь возвратил ему саблю. Когда Осман проходил через двор, наполненный нашими и румынскими офицерами, то все ему кланялись, толпясь и бросаясь, чтобы близко рассмотреть. Вдруг кто-то крикнул: "Осман, браво!", и наши стали повторять и даже аплодировать. Бестактная манифестация эта сначала озадачила Османа, но потом он стал приятно улыбаться личностям, аплодировавшим ему под нос!

Я доложил государю, что в двух шагах от дома была болгарская церковь, и его величество туда зашел к крайней радости болгар, громко его приветствовавших на церковном дворе. При обратном шествии нашем мы проехали версты полторы по Софийскому шоссе, по обеим сторонам которого стояли войска наши, турецкие пленные и раненые в живописных группах и громадный обоз (на волах) с мусульманским населением, вышедшим из Плевны вместе с войском. Больных и раненых турецких множество. Осман за ранеными не ходил. Ганецкому и двум дивизионным начальникам (2-й и 3-й) даны Георгиевские кресты. Напор турок был очень стремителен, и гренадеры оказались достойными своей славы. Осман сам вел атаку и взял у нас 8 орудий (вся прислуга была перебита на орудиях), выгнав из ложементов две роты сибирских гренадер (осталось в живых всего 15 чел.). Но скоро подоспел Астраханский полк и вместе с Сибирским выбил штыками. Припертый к мосту, заваленному повозками, Осман после некоторого колебания сдался. Около 3 тыс. турецких трупов валялось к вечеру в долине р. Вида. Крики "ура!" раздавались издали с позиций, когда государь поехал назад в Порадим.

Императорская Главная квартира распускается в субботу. Заехав к наследнику, государь будет в Бухаресте 6 декабря и вернется в Петербург к 12-му, проехав чрез Казатин на Брест и Гродно. Не увидишься ли ты с ним в Казатине? Я еду отсюда в субботу, останусь несколько дней в Бухаресте и надеюсь к Рождеству быть у вас.

Целую твои ручки и добрейшей матушки. Обнимаю деток. Господь да соединит нас. Твой друг и любящий муженек Николай.

Примечания

{1}Речь идет о сотрудниках российского посольства в Константинополе. 24 мая 1877 г. русский дипломатический корпус в Турции в составе 19 чел. был передан в распоряжение заведующего гражданскими делами при главнокомандующем В.А.Черкасского. Часть консулов и сотрудников посольства была командирована в армейские корпуса для оказания помощи в контактах с болгарским населением. Российские дипломаты приняли участие в создании и деятельности временного русского гражданского управления на освобожденной территории Болгарии (Освобождение Болгарии от турецкого ига. Документы в 3-х томах. М., 1964. Т. 2. С. 110, 116).

{2}Имеется в виду переводчик российского посольства в Константинополе. Как писал в своем дневнике М. А. Газенкампф, он "понравился великому князю своей эффектной внешностью. Толстый, высокий, с длиннейшими усами, в живописном черногорском костюме, с ханджаром за широчайшим поясом: действительно картина. Но в сущности он не черногорец, а болгарин" (Газенкампф М. Мой дневник. 1877-1878. СПб., 1908. С. 7).

{3} Разногласия между П. А. Шуваловым и Игнатьевым касались вопроса о целях войны и послевоенных судьбах славянских народов. Шувалов, сторонник "малой войны", считал необходимым ограничить военные операции территорией к северу от Балкан и заключить мир с Турцией, не переходя Балканы, на условиях автономии только Северной Болгарии. Стремясь к компромиссу с Лондоном, угрожавшим России войной в случае опасности для английских интересов, российский посол вел соответствующие переговоры с министром иностранных дел Англии Э. Дерби. 24 апреля (6 мая) Дерби направил Шувалову ноту с требованием не распространять военных действий на Египет, Суэцкий канал, Персидский залив и черноморские проливы. В инструкции Шувалову от 18 мая А. М. Горчаков гарантировал учет английских интересов, а в письме к Шувалову от того же числа заявил о согласии России вступить с Портой в мирные переговоры, если она "запросит мира прежде, чем наши армии перейдут Балканы". В этом случае политическая автономия предполагалась только для Северной Болгарии (Освобождение Болгарии от турецкого ига. Т. 2. С. 80-91).