Чтение онлайн

Прянул Еропкин на дно лодки и дышать перестал. А с берега к нему обращенный голосок:

– Добрый человек, дай хлебца.

Голосок преслабый, но и предобрый, тоненький, вроде как ангельского напева, хотя чуток и дребезжит, будто бы колокольчик с трещинкой. Говаривают такими голосками древние старички, не утерявшие на склоне лет разум, укрепившиеся в нем, слово не за звон, а за вес ценящие.

Приподнялся Еропкин в лодке. Под ивой стоит монашек с посошком, ряска веревочкой препоясана, в лапотках, из-под скуфьи волоса седые, бородка по груди серебряными ручейками. Глазки же молодые, зоркие, бирюзовыми искорками постреливают.

– Нетути хлеба, сам который уж день рыбу жру, - сгрубил Еропкин.

– Ну дай рыбки.

– Ступай в лодку.

Бодренько монашек с берега к воде сошел. Ряску подобрав, на посох оперся, шагнул в лодку - лапотков не замочил. Уселся на корме - молча ждет рыбу. Еропкин дал. А тот постелил на скамью холстинку, рыбину на ней разломил, взял хвост, "Спаси Бог, человече", - поклонился и ну жевать. О себе ни слова и Еропкина ни о чем не спрашивает. Старик-старик, но вкушает достойно: споро, но не жадно, истово, но аккуратно, крошек на усах, на бороде не оставляет, косточки на холстинку кучкой складывает. Рыбину съел водицы из речки ладошкой зачерпнул, испил - капельки на ряску не уронил. Продребезжал голоском:

– Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ: не лиши нас и Небесного Твоего Царствия; но яко посреде учеников Твоих пришел еси, Спасе, мир дал им, прииде и к нам, и спаси нас.

– У меня романея есть, - раздобрился Еропкин.

– То лишнее. Прошу и приемлю токмо чего не имею тела существования для. Пития же вон полна речка.

– То вода. Романея дух бодрит.

– Дух едино бодрит - Слово Божие, все остальное либо поддерживает, либо угнетает.

– А романея не от Бога?
– залыбился Еропкин.

– Вестимо, от Бога. Но всем реку: не приемлите даже Божье, переятое из руци князя мира сего.

– От дьявола, что ли?

– От дьявола, - закивал монашек, - от дьявола.

– Так все пьют!

– Все, все. Болящий - пьет, гость со хозяевы - у праздничка. Здоровый же мужик в будний день у речки уже не пьет, но пьянствует. Слышишь рознь словес? Основа одна им есть - питие, но одно действо Божие определяет, другое - дьявольское. И слова сии тоже Богом посланы, дабы мы своих действ не путали.

Ни с того ни с сего разозлился Еропкин:

– Мне ни Бог, ни черт не надобны! Возжелал я, монах, свободным быть, сам по себе. И буду. Чтобы, значит, только от себя и себе во благо!

– Сам возжелал-то?
– стрельнул бирюзовой искоркой из-под седой бровки монашек.

– Сам!
– И с этим словом за сулею Еропкин и ну глотать.

– Сам так сам, - вздохнул монашек.
– Только самому от себя жить такого Бог не дал роду людскому. А свобода... Ты от рожденья и по сю пору свободный.

– Как так?
– спросил Еропкин, затыкая горлышко.

– Возжелал вот - выпил. А то - вон купеческий насад плывет; холщовая рубаха глянется - со мной сиди, в парче ходить желаешь - зарежь купчишку-то, свободно выбирать можешь.

– Я не тать, - набычился Еропкин.
– Я как-никак воинский человек. Я зб морем надумал жить и служить честно. Но так: честно служу - по чести и плати мне.

– Воинский, говоришь?
– вскинул бровки монашек.

– Истинно воинский, сын боярский.

– Во-оинский, - протянул монашек. Примериваясь к слову, вздохнул и, окунувши персты в ручеек бороды, бойко, совсем по-мирскому сказал: Воинский, а дурак, прости Господи.

– Я?
– удивился Еропкин.

– А кто же?

– Да я...

– Что ты?

– Да я...
– захлопал глазами, - да я в ертаульном полку... да там дураков не держат... Эх, отче, кабы не был ты иноком... я бы тебя за поруху чести, знаешь...

– Знаю, знаю, - закивал монашек.
– Оно и точно дурак: старого человека не дослушав - драться. Ну-ко смирись!
– прикрикнул.

И присмирел Еропкин. Было из-под скамьи сулею вынул, да тут же спрятал. Пальцами по вороту рубахи пробежал, расстегнул пуговку, выставил грудь прохладе.

– А крест где?
– строго вопросил монашек.

– Тебе-то что?
– зыркнул исподлобья Еропкин, ступни в воду скинул и ну их мыть, словно доселе неделю не разувался.

– Вот оно что-о!
– протянул монашек.
– А я-то думал, ты про Бога и про того - для красного словца.

– Не для словца. И отстань, отче. Поел рыбки, водицы испил - да и ступай по бережку.

– А в ладанке что?
– не унимался монашек.

– Тебе-то зачем? Ну дукат.

– Дал кто?

– Дареный.

– И сулея?

– И сулея.

Тут уж монашек присмирел. Макая персты в текущие с подбородка серебряные ручейки, долго ли думал, коротко ли - Еропкин одну ступню вымыть успел, - а потом выдохнул:

– Ладно...

– Что "ладно"?
– поинтересовался Еропкин, принимаясь за другую ступню.

– Поезжай зб море.

– Ты меня вроде как благословляешь?

– Я тебе, сын боярский, свободу даю.

– То-то, - победно ощерился Еропкин.

– Ладно, ладно, - отвердел взглядом монашек.
– А может, все же одумаешься? Отъедешь зб море - чужая земля, чужие люди. Честно служить можно токмо своему народу, чужим честно служить - не выйдет. На родимой-то стороне ты честь сердцем меришь, а тамотко станешь мерить золотом, золото же - лукаво, не захочешь бесчестье сотворишь.

– Невнятно мне, - признался Еропкин.

– Станешь служить не тому, кто более прав, а тому, кто более даст.

И тут подскочил Еропкин, пятку из речки выхватил - монашка водой окропил, лодка - с боку на бок, чуть не перевернулась.

– Здесь, здесь я - честно?!
– завопил так, что за Москвой-рекой перепелка поперхнулась.
– То Смоленск ему, то Вильну, воюй, то за Курск дуром прись - городки руби. Он, видишь ли, всея Великия, Малыя и Белыя! Да мне что за дело?! Мне-то на кой Вильна сдалась? Я что с того имею? Шесть ран, да худой двор, да на дворе кол? Эко великое счастье! Пущай сам со бояры сражается. Свобода? Эх ты, старый дуралей! У нас тут токмо кошки свободно милуются, а людям, куда ни кинь, все клин: то царь, то митрополит, то поп, то воевода, этого не делай, того не смей - роздыху нет. Да еще служи, служи, служи. Тяглецам живется не в пример лучше воинского человека! Тем самое-то страшное что грозит? Правеж? А мне ежеден - смерть. И за страх мой мне шиш с маслом?! А ты, а ты... а тебе чего не сидится в монастыре? Знать, тоже от игумена сбег?