Чтение онлайн

8

Мимо стожков по стопинке они двинулись к лесу. Еропкин, поотстав, вытащил из-за пазухи сулею, глотнул романеи и возмечтал о кислых щах с курятиной и о гороховой каше с салом. Спрятав посудину, бойко зарысил вслед хозяину, словно пес, мелкими шажками, бочком; был бы хвост - завилял бы им от народившейся преданности. Нагнав, забежал вперед и, согнувшись в пояснице, заглянул знакомцу в глаза:

– Как звать-величать прикажешь?

– Смур.

– А изотчество?

– Что есть то?

– По батюшке, по отцу как прибавлять?

– Зачем отец?

– Для уважения.

– Кого?

– Тебя.

– К чему уважение, когда есть власть? Отец же живет за печью. Пищу дают - благодарит, не дают - просит, землю целует.

– Эвона у вас как!

– Так.

– Чудная страна.

– Свободина. Каждый свободен жить как может.

– Я такую и искал!
– возрадовался Еропкин.

– Считай, нашел.

– Ага, - согласился Еропкин, но по упрямству, желая и в новом отечестве выискать изъян, повел плечом: - Речь у вас только странная. Вроде по-нашему говоришь, а звук не нашенский.

И хотел было растолковать суть, но Смур оборвал его:

– Речь нормальная.

– Какая-какая?
– не понял Еропкин.

– Правильная. Ты сказал - я понял, я скажу - ты поймешь, и все.

– Иной раз порассуждать желательно.

– Сам с собой рассуждай. А теперь молчи.
– Смур предостерегающе поднял руку.
– Лес. Ступай вперед. Слушай. Чуть что - бей.

– Кого?
– подобрался Еропкин.

– Кого-никого - бей.

– А свой коли, тогда как?

– Свои трудятся.

– У вас война?

– Нет.

– По какому же праву людей бить?

– Лес - мой. Зашел в него - смерть. Таков порядок.

– Да он, то есть прохожий, - заволновался Еропкин, - может, так забрел, на белочку поглядеть либо птичкой полюбоваться?

– Белок не разглядывают, но промышляют, - поучительно проговорил Смур.
– А глазеющий на птиц - бесполезный человек, убьешь его - общество спасибо скажет... Таков порядок.

– Хорош порядок!
– почесал под шапкой затылок Еропкин.

– Хорош. Нет порядка - нет свободы.

– Свобода у вас, видно, главное?

– Все во имя ее. И жизнь, и смерть. В твоей стране не так?

– У нас главное - царю служить и в Бога верить, - усмехнулся Еропкин.

– Царь один?

– Один.

– А Бог?

– И Бог один.

– Без выбора?

– Без выбора.

– А свобода?!
– вытаращил глаза Смур.

– Да какая свобода?!
– отмахнулся в сердцах Еропкин.
– Что царь велит, то и исполняй. Каждый, конечно, в своем деле. Воинский человек воюет, крестьянин пашет, купец торгует, ремесленник искусничает, но все для царя. И всем за великие труды - шиш с маслом.

– А Богу как молятся?

– Тут уж без разбору, - развел руками Еропкин, - все скопом. Да еще за тобой подслушивают да подглядывают: ту ли молитву читаешь, низко ли кланяешься, так ли крест кладешь. Да еще причащайся и на исповедь ходи, да поп на исповеди-то душу наизнанку вывернет - мнится ему, что ты не до конца раскаялся. А какие грехи? Вот я - воинский человек, да мне за службой-то и грешить некогда.

– Тяжело, - посочувствовал Смур.

– Вестимо, тяжело!
– разошелся Еропкин.
– А за службу - надел. А когда на нем хозяйствовать - только Богу известно. Земля чертополохом зарастает. У тебя же служить - милое дело. Служба правится - десятая часть с дохода идет. Живи не тужи, ни о чем не думай.

– Так, - согласился Смур.

– Молиться не надо.

– Конечно.

– И исповедоваться.

– В Свободине и без того порядок.

– Вот это по мне.

К тому времени в лесу ночной мрак уже на землю осел, но не растаял. Из-под елок несло стылой смолой. Отсыревшая за ночь хвоя под сапогом еще не пружинила, а словно грязь чавкала, и только в мягкой, пушистой еловой тишине изредка вскрикивала сорока.

По лесу шел Еропкин, как учили в ертаульном полку: ступал с носка на пятку, прислушивался к сороке, перед поворотами останавливался и нюхал воздух, стараясь в смоляном запахе распознать человечий дух, у мест, гожих к засаде, присаживался и разглядывал землю, отыскивая следы. Когда впереди между стволов проглянул свет, сказал:

– Считай, из лесу вышли. Теперь бы в поле конные не наскочили.

– Что есть конные?
– заинтересовался Смур.

– Воинские на лошадях, с саблями.

– Конных не будет.

– Почем знаешь?

– Лошадь - дорогб, человек - дешев. У нас не воюют на лошадях.

9

А и душевен же русский человек! Вся жизнь его, с рождения до смерти, есть не жизнь тела, а жизнь души, ибо душа для русского - главное. На Руси не ребенок рождается, но душа, и люди не умирают, а отдают Богу душу. Казалось бы, этим все сказано о русских, ан нет - сколько уж веков каждый, кому не лень, ловчится распознать русский характер, глубоко копает, добывая факты, разглядывая их, умничает до головной боли и в конце концов разводит руками: таинственна, непознаваема натура русского человека.

А то, грешным делом, о русских такого наплетут, что у действительно знающих волосы дыбом встанут, и тут уж действительно знающим в свою очередь приходится руками разводить: с пьяного угара, по злобе либо от великой корысти эдакое выдумать можно. Дивятся действительно знающие: зачем маяться, искать в глубине то, что у русских, по обычаю, открыто лежит, не за семью замками да печатями, не завалено, не закопано, не загорожено от чужих глаз? Стоит только прислушаться к речи народной, с любовью ее сердцем воспринять, постичь умом - и вот уж перед тобой русские без прикрас, изъяна, каковы были, есть и какими всегда будут. Народ врать не станет, ибо подспудно осознает: шила в мешке не утаишь, и поэтому о себе выражается откровенно.

Слушайте. Русский человек желает со всеми жить душа в душу, с душой нараспашку, и в этом ни душой, ни телом не виноват, потому как от жизни иной у него с души воротит, к ней у него душа не лежит, мается, болит, надрывается, переворачивается и в конце концов оказывается не на месте. Самое же мучительное, когда на душе кошки скребут. Тут уж русского не тронь. День сидит он, два, три, весь в себе, ждет, покуда кончится мука, а дождавшись, словно в купели омытый, вскинется свеж, бодр и снова готов жить душа в душу, с душой нараспашку, души не чая, любить искреннего своего.

Более же всего русский страшится свою душу загубить и потому склонен действовать как Бог на душу положит, ибо уверен: в каждом человеке семя тли есть и только Бог убережет от крамолы змеиной и желаний сатанинских.

Казну русский тратит не на пропой тела - на пропой души, грешит не телом - но берет грех на душу. Когда испугается, душа его в пятки уходит, поэтому перед всяким ворогом он несокрушимо стоит с решимостью за други своя положить душу.

Еще русский человек убежден: ежели он такой, значит, и по всем странам все люди такие. И привечает он всякого взыскующего защиту, со всяким готов бок о бок жить, как равный с равным, поровну деля труд, мир, радости и невзгоды, и, отправляясь в чужие края, ждет, что и его так же приветят. Иное не укладывается у него в голове.