Чтение онлайн

– Хочу - пою. Хочу - сплю. Хочу - баклуши бью. Ты мне не указ, сообщил с расстановкой.
– Другой раз без почтения явишься - зарежу. А теперь встань. Сполосни харю да к Смуру меня веди.

12

Смурово жилище оказалось такой же избой, как и прочие в городище, только гораздо обширнее - три сруба, приставленные друг к другу, под общей соломенной крышей. Справа располагалось пять жилищ поменьше, двухсрубных.

– То - Смуров ряд, - по собственному почину доложил Пень, признавший главенство сильного.
– Здесь Смур живет, там - его сыновья.

– Пять сынов?
– поинтересовался Еропкин.

– Пять.

– Женаты?

– Так.

– А дочери?

– Одна замужем, в соседнем городище. Другая здесь. Не замужем.

– Мала?

– Лицом страшна. Даром хлеб ест.

– Дармоедка, выходит?

– Так. Женщине положено или детей рожать, или работать.

– Пущай и работала бы.

– Дочь властелина работает на равного и рожает равному.

– Да коль равного-то нет!
– удивился Еропкин.

– Нет равного - ждать надо. До двадцати пяти лет.

– А там?

– Убьют ее. Таков порядок.

Содрогнувшись, Еропкин повел плечом, но выпитая романея оказала действие, и он бодро зашагал к Смурову жилищу, словно казнь незамужних женщин вполне обычное дело. Через плечо кинул сопевшему при ходьбе Пню:

– Ступай домой.

Подойдя к жилищу, спросил у холопа, стоявшего на часах:

– Смур дома?

– Ты кто?
– обеспокоился холоп и взглядом принялся ощупывать чудного пришельца.

– Я, - подбоченился Еропкин, - воинский человек. Веди к Смуру.

– Жди, - ответил холоп, намереваясь шмыгнуть в сени, но Еропкин, ухватив за шиворот, сдернул того с порога и по-хозяйски шагнул в дверь.

В горницу вошел - шапки не снял. Только буркнул:

– Здорово.

Смур, сидя за столом, хлебал варево. Из мисы валил пар. В избе пахло укропом. Возле стола, сложив руки на груди, смирно стояла женщина в сарафане и кике. Из-за печки пялился на трапезу седенький старичок, чмокал губами.

– Хлеб да соль, - вымолвил Еропкин. Снял шапку, без приглашения уселся за стол.
– Ложку мне, - велел женщине.

Та метнула взгляд на Смура.

– Дай, - кивнул Смур.
– А его выведи: есть мешает.

Положив ложку перед Еропкиным, женщина вытолкала старичка из избы.

– Отец?
– усмехнулся Еропкин, вспомнив разговор на берегу реки.

– Так, - ответил Смур.
– Ешь.

– Щи?

– Суп. Укропный. Сегодня укропный день.

– А завтра?

– Капустный.

– А после?

– Свекольный.

– А все вместе нельзя?

– Нельзя. Есть положено разнообразно. Иначе пресытишься.

Ложкой Еропкин зачерпнул из мисы. Глотнул и поперхнулся. Вместо мясного взвара в мисе оказалась соленая вода, до зеленого цвета заправленная укропом. Изо рта к горлу подкатил ком. Еропкин еле пересилил рвоту, а когда ком осел, спросил сипло, утирая слезу:

– Что это?

– Сказано: укропный суп, - ответил Смур.

– Это же просто вода.

– С укропом.

– А мясо?

– Мясной день раз в месяц.

– Не густо.

– Так.

– Но земля ваша небось обильна?

– Обильна. Только надо выбирать: или свободно жить, или каждый день есть мясо.

– Да хоть бы раз в неделю. В остатошные дни можно кашу, и творог, и молоко. Да мало ли...

– Нельзя, - перебил Смур.
– Не позволяет политическая обстановка.

– Это как?
– не понял Еропкин.

– У Свободины врагов много.

– Врагов бить надо.

– Мы и бьем: мясом, молоком, творогом, сметаной. Зерном. Рыбой вяленой и соленой. Мехами. Салом. Дегтем. Пенькой тоже. Полотном. Так, воинский человек, врага бить удобней, без крови. И врага бьем, и спокойно живем. А главное - свободно. Независимо. Ни от кого. Потому и называемся самодержавное государство Свободина.

Смур назидательно поднял палец, и Еропкин вылупился на желтый крепкий ноготь. Не моргая глядел до слез. Потом все же моргнул и снова уставился на палец. Сказанное Смуром в разум не укладывалось. С натугой и так и эдак примерился к Смуровым словам. В левом виске застучало, из-под волос к переносью побежал пот.

– Самодержавное?
– шепотом спросил.

– Так.

– Государство? Свободина?

– Именно.

– Не внемлю, - сознался и почувствовал, как от признания стало легче дышать.

– На твоей родине, видно, другие порядки?
– усмехнулся Смур.

– У нас врагов бьют оружием.

– А у нас по-иному, - сказал Смур, снова вздымая палец.
– Вникай.

И Еропкин уставился на палец.

– Что есть истинная свобода?
– спросил Смур.

– Это когда по сердцу живешь, - тут же ответил Еропкин.
– Стало быть, от души. Проще вымолвить: что желаешь, то и делаешь.

– Неверно, - насупился Смур.
– Так рассуждают безответственные люди. Истинная свобода - это когда человек ест, спит, работает и знает: никто никогда на него не нападет, не выгонит из дома, дом не сожжет. Понятно?

– Вестимо, - кивнул Еропкин. Кабы на Руси так было, он, кажись бы, век в поместье сидел, ни за какое море не пошел. Оно, может, и не богато жил, а все дома. В конце-то концов, не богатство - покой важен, мир, да лад, да знание: ежеден щи пустые, но твои, и никто их, окромя тебя, не выхлебает.

– Только невнятно мне, - признался, - как воюют пенькой да салом? Нешто бывает так?

– Бывает, - кивнул Смур.
– Пример - Свободина.
– И повел по кругу рукой, словно не в избе сидел, а во чистом поле.
– Гляди: живем и воюем, воюем и живем.

– Да как?!
– воскликнул Еропкин, начиная от непонимания закипать сердцем.

– Со всех властелинов и володетелей ежегодно собирается налог и отправляется в соседнее Народное Царство. Какой же смысл Царству с нами воевать, если оно и так все имеет?

Еропкин разинул рот. От изумления потеряв способность управлять лицом, стал похож на идиота.

– Да ежели им, то есть Царству этому, мало покажется?
– вымолвил наконец.

– В Свободине находятся их чиновники. Все учитывают. Мало не берут. Последнюю шкуру тоже не сдирают. Так и живем пятьсот лет.